Денис Наблюдатель

Дорога

Влажный утренний туман окутывал селение, когда пятеро подростков, ежась от холодка, покусывающего их за руки, прошли за ворота и направились по тропинке вглубь негустого леса. Все вокруг словно таяло в таинственной дымке, привычные, знакомые вещи исчезли, и их путешествие было словно продолжением их снов, от которых они еще не вполне очнулись. Оно закончилось, когда стены и волокна тумана внезапно расступились, и они оказались на поляне, где, сидя на валуне, напоминавшем скорее могучий трон, их ждал Наставник. Они поприветствовали его, и, в ответ на его короткий кивок, выстроились пред ним в ряд. Наступила торжественная тишина.


Наставник медленно и очень внимательно оглядел их, переводя взгляд с одного на другого.


Высокий, нескладный светловолосый парень, самый старший из них.


Темноокая красавица, с тяжелыми косами, струящимися по плечам.


Вихрастый курносый подросток со смелым и задорным взглядом.


Тонкая и хрупкая девушка, почти девочка, окутанная золотистой пеной кудрей.


Русый и спокойный паренек, словно терявшийся в тени остальных.


Такими они навсегда остались в его памяти, такими останутся и в нашей.


— Итак, вы приняли решение идти.


Все пятеро согласно кивнули.


— Хорошо. В жизни каждого человека в нашей общине наступает миг, когда он выбирает — начинать или не начинать ему путешествие к священной горе, чтобы узнать самого себя и стать больше, чем он есть. Назад пути не будет, потому отваживаются на это далеко не все. Ваше решение возвышенно, но продиктовано ли оно мудростью — этого я не знаю, и это предстоит узнать вам самим. Помните, ваше странствие должно завершиться до наступления темноты. Потому не сворачивайте с дороги и не мешкайте. Не пейте воду из теневых заводей, только ту, что взяли с собой. И старшим среди вас я назначаю….


И Наставник указал на высокого.


Тот вышел вперед и неловко поклонился.


— Зачем нам старший? — дерзко спросил вихрастый.


— Затем, что дорога опасна, а вы неопытны.


Вихрастый посмотрел на старшего, явно выражая сомнения в его опытности, но промолчал.


— Он будет присматривать за порядком и следить за солнцем. Ну, не будем терять времени.


Наставник поднялся и, сделав знак следовать за собой, твердыми шагами двинулся к краю поляны, прямо на стену тумана. А она уже играла золотыми красками, отсвечивала нежными всполохами, и в тот миг, когда они вступили в нее, внезапно разорвалась, рассеялась, открыв безграничный простор.


Они стояли на пригорке, оставив позади лес, а перед ними расстилалась необъятная равнина, вся в полях и перелесках, уходивших к загадочному горизонту и манящих все дальше и дальше. И даже солнце, взошедшее прямо перед ними, словно звало и приглашало их отправиться в дорогу.


— Удачи, — кратко произнес Наставник, и неспешно двинулся обратно к лесу.


Утро

Бесконечно прекрасен и бесконечно долог день от рассвета и до заката! Они весело шагали по дороге, по бокам которой росли неширокие посадки, а в кустах пели птицы, звенел ручей, и сами они временами начинали петь, вплетая свои голоса в ликующий гимн пробудившейся природы. В прозрачной лазури над ними плыли легкие облака, и казалось, они тоже неторопливо направляются туда же, куда и они, — к священной горе, подгоняемые расшалившимся ветерком. А за посадками то проглядывали золотые пшеничные поля, то волновались узорчатой зеленью луга, а то дорога ныряла в перелесок, сумрачный, дышащий влажной прохладой схлынувшей ночи.


Время от времени Старший давал команду остановиться, и тогда они, выбрав лужайку, испещренную пятнами света и тени, беззаботно раскидывались на ней, чтобы послушать перешептывание колышущейся вверху листвы. Или, достав из котомок нехитрую снедь, они сами болтали за едой, словно стайка птиц.


Пожалуй, лишь Старший, озабоченный свалившийся на него ответственностью, не разделял до конца это легкое опьянение волшебным странствием. Время от времени он поглядывал на все выше возносившееся солнце и поторапливал своих спутников, не слишком-то склонных спешить.


А те и вправду не торопились.


То вихрастый начинал носиться по пшеничному полю, изображая пикирующего сокола, а русый с хохотом носился за ним, и на призывы Старшего угомониться они расходились пуще прежнего.


То темноокая пропадала куда-то, а потом Старший обнаруживал ее спустившейся к ручью и глядящейся в темные зеркала спрятанных от солнца заводей. Только при его появлении она с видимой неохотой поднималась и возвращалась к остальным.


Лишь златовласая не доставляла ему никаких хлопот, но и она временами словно уходила в себя и не слышала его. Лицо ее в этот миг озарялось каким-то внутренним светом, словно она смотрела на что-то прекрасное, невидимое остальным, и Старшему было даже как-то неловко своими деревянно звучащими распоряжениями разгонять эту чудесную грезу.


День

К полудню все изменилось. Взметнувшееся в небо солнце, чем дальше, тем больше источало яростный жар, тяжелые волны которого затапливали все вокруг. Умолкли птицы, утих ветер, и только ручей продолжал бормотать свою монотонную песенку, превратившуюся в навязчивый и сводящий с ума мотив. Ребята жались к съежившимся теням, но и они уже не спасали, и даже в ложбинах разлилась тяжкая духота. Над всем царило гневное светило, словно прижав к земле все живое своей необоримой мощью.


Идти они стали медленней, остановки делать намного чаще, и Старший стал заметно тревожиться и нервничать, поторапливая ребят. Но чем больше он раздражался и злился из-за бесконечных задержек, тем угрюмее его настырным понуканиям сопротивлялись остальные.


Особенно дерзил вихрастый.


— Ну че ты опять командуешь, чего? Как отдохнем, так и пойдем…


— Вы же слышали! Мы должны до заката успеть к горе!


— Да успеем, мы к твоей горе, успеем! Убежит она что ли куда…


— Она не убежит, но до заката…


— Заката, не заката, ну чего привязался! Хочешь показать, что ты – командир, да?


Такие стычки случались все чаще, и вихрастого неизменно поддерживал русый, как утром поддерживал его во всех проказах и затеях.


Темноокая не дерзила, только все яростнее глядела на Старшего своими бездомными глазами, когда он в очередной раз пытался оторвать ее от воды.


Лишь златовласая поднималась и шла, когда Старший командовал начало движения, но при этом все глубже уходила в себя и, казалась, перестала вообще что-либо замечать.


Вечер

Наконец, когда солнце, истощив свой гнев, утомленно склонилось к невысоким холмам и далекой облачной пелене, обстановка накалилась до предела. Последний привал выдался особенно длительным, ребята наотрез отказывались подниматься, и Старший, оставив их, решил один дойти до ближайшего открытого места, чтобы оценить, долго ли им еще идти.


Он едва успел подняться на пригорок, как внезапно замер, пораженный: долгожданная мистерия началась.


Заветная гора высилась прямо перед ним, соткавшаяся прямо из облаков, — дивная, играющая всеми красками заката волшебная страна. О нет, то были уже не облака! Струились водопады по склонам, по уступам выше и выше колыхались купы деревьев, и вновь оживающий ветер доносил пение невидимых птиц и дыхание нездешней прохлады.


Он стоял, словно зачарованный, и не слышал, как сзади подошла златовласая.


— Как красиво, — только и выдохнула она, и тоже застыла.


— Надо позвать ребят.


Она не ответила, а он поспешил назад.


— Ребята, гора, скорее, мы пришли! — закричал он на бегу и осекся, потому что никто никакой радости не выказал.


— Вы что? Там же гора…


— Слушай, — начал вихрастый, — ну, гора… а дальше-то что?


— Как что? Мы дойдем до горы, там нас уже ждут и поведут выше…


— Ага. Водил уже один такой. И опять водить будут…


— Ты чего?


— Нет, это ты чего! Думаешь, я не знаю, зачем тебе гора? Тебе лишь бы командовать, и ты надеешься, что тебе и дальше этим разрешат заниматься. А я не хочу, ни командовать, ни чтоб мной командовали. Я только затем из селения и ушел, чтоб избавиться от Наставника, а получил вот тебя. А там получу еще кучу командиров на шею. Я никуда не иду.


— Ты… не идешь к горе?


— Нет.


— Ты даже посмотреть не хочешь?


— Не хочу. Чтобы там ни было, мне не интересно. Я остаюсь здесь.


Старший недоуменно уставился на него.


— Но что же ты будешь делать?


— А ничего. Мир большой, идти есть куда, устроиться всегда можно. Эй, ты со мной? — обратился он к русому.


— Ага. С тобой. Конечно…


И они двинулись в сторону от дороги, куда-то через поле.


— Ты не с ними? — обратился он к темноокой.


— Нет, — усмехнувшись и глядя им вслед, сказала она. — Зачем? Скоро лягут сумерки, запутают дороги, и они станут игрушкой тьмы.


— Откуда ты знаешь?


— Я-то? — Сказала она, все так же недобро усмехаясь. — Я-то знаю. Я пила воду из заводей.


— Ты? Но Наставник… Как ты могла?


— Я ходила к ручью задолго до нашего путешествия. Есть способ выбраться на дорогу и без Наставника, и есть темные искусства, о которых шепчутся в селении и которые можно постичь.


Нездешний ужас начал пробирать Старшего до самых костей.


— Но если ты пила воду, то ты… уже не человек.


— И что? — рассмеялась она. — Быть человеком ужасно обременительно… Я бы жалела тебя сейчас. Мне бы это мешало. А так я тебя просто… поглощу. И мне будет хорошо.


Говоря это, она и вправду теряла человеческий облик, на глазах размываясь, темнея, превращаясь в неясную хищную кляксу, жадно тянущую к нему руки… уже не руки, а странно извивающиеся щупальца. Старший остолбенел, не в силах сдвинуться с места, но в этот миг на Западе вдруг разорвалась облачная пелена, в которую успело погрузиться солнце, и его последние лучи торжествующе заиграли на тускнеющей листве и пыльной траве.


Темная клякса колыхнулась и отступила вместе с вечерними тенями, таясь и растворяясь в них.


А Старший опрометью бросился бежать по дороге.


Златовласая все так же неподвижно стояла, полностью погрузившись в созерцание играющей нежными красками горы, и даже не обернулась на его отчаянный крик.


— Они ушли!


— Я знаю, — ответила она, не отрывая глаз от таинства, что свершалось у нее на глазах. — Я все знаю. Нам тоже пора идти. Иначе будет поздно. Сумерки подступают.


Он хотел что-то сказать, но только судорожно вздохнул и мотнул головой:


— Конечно. Ты права. Идем.


Теперь они уже не шли, а почти бежали сквозь остывающий воздух, а сумерки волнами катились по обе стороны дороги наперегонки с ними, и языки заклубившегося тумана угрожающе вздымались навстречу вечереющему небу.


Но гора только разгоралась вопреки сгущающимся сизым теням, буйство которых было не властно над ее светлым величием.


Перед ними уже замерцали матовым свечением странные ворота, когда златовласая неожиданно охнула и осела на дорогу.


— Что? Что случилось?


— Ногу… кажется подвернула…


Не раздумывая, он подхватил ее на руки и последнюю сотню метров буквально пролетел на одном волевом усилии, не думая уже ни о чем, кроме одного: Успеть! И не упасть!


Пару раз ему казалось, что нечто холодное и склизкое словно пытается схватить его за ноги и остановить, удержать… Но в горячке последнего рывка он не дал ни страху, ни сомнению остановить себя, и вот так, безумным вихрем, они прорвались сквозь заветную арку, отделяющую земное от горнего.


Эпилог

— А что было дальше? — спросил мальчик сказителя, когда отзвучали последние строки песни о Пятерых.


— О том не складывают песен, Малыш. О Старшем и златовласой — потому что никакие людские песни не способны описать путь по горе, слишком он прекрасен. О темноокой — потому что это значит звать зло в селение.


Малыш пугливо покосился на тени.


— Не бойся, сюда ей нет дороги.


— А о вихрастом и русом?


— А о них нечего петь. Они до сих пор бродят где-то по округе и не могут ни вернуться домой, ни снова выйти к горе. Бродят по одиночке, потому что они давно рассорились и обвиняют во всем друг друга.


— У них не получится вернуться?


— Ну почему. Надежда есть всегда. Даже для темноокой. Лучше подумай о том, что ждет тебя, если ты отправишься к горе.


Я буду как Старший, — горделиво произнес малыш. — Только лучше.


Но сказитель, улыбнувшись в ответ, лишь перебирал струны и вслушивался в шорох ночного ветра.




Главная | Мои работы ]

© Денис Наблюдатель 2012, All Rights Reserved.



Сайт создан в системе uCoz