Эпироза. Книга первая. Глава вторая.

Денис Наблюдатель

Эпироза

Книга первая. На закате эпохи Третьего уицраора (1958 – 1985)

Глава вторая. Глобальные метаисторические процессы вокруг российской метакультуры

Крупнейшим послевоенным событием второй половины XX века стал распад колониальной системы, определивший возникновение нового, современного миропорядка. Само это событие, несомненно, имело сложную подоплеку и стало результатом нескольких метаисторических процессов, инициированных как Провиденциальными, так и демоническими силами. Первой и очевидной причиной освобождения колоний было ослабление уицраоров Устра и Бартрада — прежних претендентов на мировое господство. Однако само это ослабление было связано, так или иначе, с замыслами более могущественных иерархий, преследовавших свои, гораздо более масштабные цели.


Первое, что бросается в глаза при метаисторическом анализе крушения колониализма — это его совпадение по времени с ожидавшимся зарождением Розы Мира. Это заставляет думать, что подъем национально-освободительных движений по всему миру являлся частью замыслов Провидения. Взрыв национального самосознания, жажда свободы, равенства, обретение чувства собственного достоинства должны были подвигнуть людей на борьбу за новое, более справедливое мироустройство. Одновременное освобождение большей части земного шара от колониальной зависимости, превращение множества угнетенных народов в активных деятелей истории, не могло не создать могучий воодушевляющий порыв, направленный на поиск новых способов государственного строительства. Люди по всей Земле, стряхнувшие с себя иго колониального рабства, с энтузиазмом присоединились бы ко Всемирной церкви, одна из намеченных целей которой как раз и состояла в недопущении повторения колониальных эксцессов. Именно Всемирная церковь, со всеобщего согласия, должна была следить за тем, чтобы никакое государство никогда больше не смело подавлять и угнетать чужие народы.


Однако, поскольку явления Розы Мира не произошло, энергия национально-освободительной борьбы переключилась в русло создания традиционных государственных форм. В итоге распад колониальной системы не стал шагом вперед в процессе объединения мира на новых основаниях. На смену колониальным империям пришла пестрая мозаика мелких государств, обладающих эгрегорами и слабыми уицраорами, копировавших государственные формы прошлого, хищные и своекорыстные. Номинально все они обладали независимостью, на практике — тяготели к какому-нибудь более крупному хищнику, сателлитом которого они сразу же становились. В роли такого хищника выступали чаще всего Жругр или Стэбинг, хотя и более мелкие уицраоры обзавелись своей зависимой свитой.


По-видимому, такой ход событий демонический разум Урпарпа вполне устраивал. Старые европейские демоны давно уже не рассматривались им в качестве возможных объединителей мира, и он готов был от них избавиться, но требовалось время, чтобы убрать ставшие теперь уже ненужными колониальные декорации. Этому же активно способствовали Жругр и Стэбинг, расчищавшие мировое пространство для реализации собственных амбиций. Сами они колониями формально не обладали, а потому активно третировали старых уицраоров, Бартрада и Устра, заставляя их давать независимость все новым и новым странам. Эти независимые страны немедленно попадали в зону влияния либо одного, либо другого претендента на мировое господство, или, в лучшем случае, рискованно балансировали между грызущимися хищниками


Стратегия «старых» уицраоров в этой ситуации оказалась различной. Устр предпочитал плавно отступать, сохраняя везде, где можно, свое влияние и переходя к тому, что позднее получило название политики неоколониализма. Это сглаживало и маскировало общую тенденцию к его ослаблению и позволяло экономить иссякающие силы. Последующее долгожительство Устра во многом оказалось обусловлено этой стратегией.


Иной оказалась позиция Бартрада, начавшего бескомпромиссную борьбу за сохранение своих владений. Зримым воплощением этой политики стала первая война во Вьетнаме, закончившаяся позорным поражением уицраора при Дьенбьенфу в 1954 году. Затем настал черед Алжира, самой первой и старой французской колонии, своего рода символа всей французской колониальной империи. Война в Алжире шла с переменным успехом до 1962 года, когда Алжир получил независимость, а колониальная империя Бартрада окончательно рухнула.


Политический кризис во Франции и падение Четвертой республики позволяют отнести к этому времени и гибель самого Бартрада, а де Голль может рассматриваться как последний проводник влияния этого уицраора. Франция при де Голле последний раз попыталась вести независимую от остального «Запада» политику: демонстративно вышла из НАТО, активно лавировала между США и СССР, интриговала против Англии и поощряла сепаратизм в Квебеке. Но после отставки де Голля все эти маневры окончательно прекратились, Франция сделалась частью западного мира и более самостоятельной политики не ведет.


Это позволяет нам выдвинуть предположение о смерти Бартрада как раз в 60-х гг. XX века. Быть может, здесь имеют какое-то значение и события 1968 года в Париже, с их студенческими боями и профсоюзными выступлениями. Но, как бы то ни было, после 1968 года в политике Франции ничего великодержавного не осталось.


Более дальновидный, но безнадежно дряхлый и старый Устр, существующий, по-видимому, с XVII века, последний раз громко заявил о себе деятельностью Маргарет Тэтчер, во время войны с Аргентиной за Фолклендские острова, но после «железной леди» на посту премьер-министра начали сменять друг друга сплошь бесцветные и маловлиятельные фигуры. Престарелая Елизавета II, похоже, глубоко символична, оттого и правит так долго: она идеально соответствует той сущности, что стоит ныне за английской государственностью.


Зато на протяжении всей второй половины XX века в Европе усиливал свои позиции Укурмия, планомерно и целеустремленно строивший Евросоюз, который теперь все чаще называют Четвертым Рейхом, а Германию – его главным локомотивом. Менее свирепый, чем его предшественники, осторожный и хитрый, Укурмия плавно и аккуратно сплачивал европейские страны под своей эгидой. То, что силой не удалось его предшественникам, ему удалось экономикой, и притом совершенно бескровно. За несколько десятилетий Европейский союз прошел путь от торгового союза — к конфедерации, а затем начал превращаться в федерацию, но медленно, постепенно, чтобы не вызвать у слишком свободолюбивых европейцев каких-то подозрений. Французские политики к концу XX века сделались послушными орудиями Укурмии, но даже этого не заметили. Британия позволила сделать себя частью «европейского мира», и спохватилась лишь в XXI веке, когда брюссельская бюрократия, подобно удаву, уже сжала вокруг Устра свои «дружеские объятия».


Пока, однако, Укурмия осторожничал. Выражая покорность Стэбингу, без которого он не смог бы выстоять в схватке с Жругром, изображая себя его верным вассалом, он потихоньку копил силы и готовился к реализации своих далеко идущих замыслов. Укурмия сохранил все «хватательные» инстинкты уицраоров и их тягу к безграничному расширению своих владений, а потому его переход к экспансии был только вопросом времени.




Распад колониальной системы позволяет подвести общие итоги «колониального периода» в истории человечества. Его двойственность очевидна: хотя Даниил Андреев в целом положительно отзывается о его провиденциальной стороне, нельзя не вспомнить и о хищных деяниях уицраоров, обернувшимися бесчисленными жертвами и страданиями покоренных народов. Колониальная эпоха, несмотря на шоковый характер ее воздействия на народы Азии, Африки и Америки, способствовала их освобождению от устаревших и окостеневших форм религиозной и культурной жизни и приобщению ко всевозможным достижениям лидировавшей в XIX веке европейской цивилизации. Застывший Восток вышел из спячки, получив от Запада новый импульс для своего развития.


Итогом колониальной эпохи стало экономическое объединение мира, являющееся необходимым базисом для объединения политического, это экономическое единство сохранилось и после распада колониальных империй.


Однако модернизация колониальных стран оказалась однобокой и неоконченной. Вместе с Западом народы Востока отныне свернули на путь секуляризма и технического развития, что отчасти обесценило то богатое духовное наследие, которое составляло их силу. На пути же научно-технического прогресса и развития секулярной культуры бывшие колониальные и зависимые страны не сровнялись с Западом ни по уровню жизни, ни по уровню защиты прав и свобод. Эта ущербность, с точки зрения западной системы ценностей, составляла причину того ощущения неполноценности, которое сохранялось у многих представителей бывших колониальных стран и в XXI веке.


Кроме того, произвольная нарезка границ новых государств, осуществленная европейскими метрополиями без учета этнических и религиозных особенностей их жителей, заложило основу будущих бесконечных столкновений, грозящих ударить бумерангом по самим европейцам.


Особенно удручающим было положение Африки. Вырванная из первобытного состояния, частично цивилизованная, а затем предоставленная самой себе, она оказалась нищей периферией западного мира, раздираемой бесконечными этноконфессиональными конфликтами. Ее растущее население теперь смотрело жадным взором в сторону богатой Европы, поскольку именно стандарты европейского образа жизни определяли после полученного «европейского воспитания» его стремления и желания. Так начала постепенно проявлять себя своеобразная коллективная карма Запада, приобщившего к себе свои колонии, но не сумевшего дать им те блага, которыми наслаждался сам. Сказалась она в полном объеме уже в XXI веке в виде миграционного кризиса и Исламского Халифата.


Закат колониальной эпохи знаменовал собой и начало постепенного умаления мирового значения Европы. Общая провиденциальная миссия европейских народов была выполнена, и хотя их наследие пока еще не было в полном объеме усвоено человечеством, уход со сцены европейских уицраоров означал, что период активного воздействия европейцев на глобальные процессы закончился. Отныне продвижением европейских ценностей будут заниматься американцы, отводя Европе роль младшего партнера.


Это очевидное падение влияния Европы связано не только с ослаблением европейских уицраоров, оно проявилось и в общем оскудении европейского творчества. Жалобы Сартра в 70-х гг. XX века на «незначительность всего происходящего во Франции» не случайны, выбранный европейцами секулярный путь развития постепенно исчерпывал свои возможности, заходя в неизбежный и естественный тупик. С 70-х гг. Европа самоуспокоилась в сытом светском благополучии, постепенно превращаясь в величественный памятник себе самой и своим былым свершениям. Не только во времена Сартра, но и в последующие полвека в Европе не происходило «ничего значимого», постструктурализм в философии, постмодернизм в искусстве и массовая развлекательная культура означали тотальную стагнацию, которая позднее превратилась в угрозу полномасштабного культурного разложения.


Конечно сам по себе творческий потенциал европейских народов не мог быть исчерпан, но в сложившихся условиях Европа перестала занимать в планах Провидения лидирующее место. В Энрофе понадобились, однако, десятилетия для осознания наметившегося со второй половины XX века европейского «заката».




Уход старых претендентов и быстрое одряхление Жругра ознаменовали собой выдвижение на передний план Стэбинга как основного претендента на создание всемирной тирании. Однако и он, став прямым орудием Гагтунгра, столкнулся с серьезными проблемами.


В истории карьеры Стэбинга Вьетнамская война (1965-1973) занимает особое место. Это первое крупное и невероятно унизительное поражение, которое пережила американская государственность, проигравшая войну «полуголым партизанам».


С точки зрения метаистории такое поражение симптоматично. Государственность, если она находится под санкцией Демиурга, – к тому же столь мощная, – войн обычно не проигрывает, да еще такому несоизмеримому противнику. Следовательно, Вьетнамскую войну можно считать первым явным проявлением в Энрофе «неблагословенности» Стэбинга. Разумеется, мы не знаем, в какой момент произошел разрыв Демиурга и уицраора, но то, что к 1965 году он свершился, можно считать очевидным.


Можно вспомнить и позицию американской общественности, активно протестовавшей против этой войны, и чьи протесты сыграли не последнюю роль в ее прекращении. Не являлось ли это антивоенное движение прямым выполнением воли Демиурга Северо-Запада и не вдохновлялось ли оно им? Если так, то к середине 70-х гг. противостояние Демиурга и уицраора уже шло полным ходом, и становилось решающим фактором грядущего ослабления и гибели Стэбинга.


Во всяком случае, в течение полутора десятилетий после завершения войны американская государственность не рисковала ввязываться в новые военные авантюры и заболевала «вьетнамским синдромом» при одной только мысли о необходимости вести где-то боевые действия и сражения.




Не лучше обстояли дела и у китайского Лай-Чжоя, чье влияние на мировые дела во второй половине XX века резко выросло. Опираясь, как и Жругр, на интернациональную Доктрину, потенциально он также мог бы вступить в борьбу за мировое господство, но, будучи прямым потомком Жругров, он в полной мере повторял их судьбу, усугублявшуюся его изначальной неблагословенностью.


Зная о самостоятельности Лай-Чжоя, Даниил Андреев пророчески замечал, что полагаться на него советским руководителям и их невидимому инспиратору нельзя. Действительно, разрыв Жругра и Лай-Чжоя случился еще во времена Хрущёва, и к 1960 году началось их открытое противостояние. Лай-Чжой в тот момент находился на пике своих сил и возможностей, и даже, похоже, подумывал о Третьей мировой войне как о способе установления своего, а не Жругра, мирового владычества.


Период его безумных тиранических устремлений пришелся на эпоху Мао Цзе Дуна, беспощадно терзавшего собственный народ мероприятиями, напоминавшими по духу советский сталинизм: «Большой скачок» и «Культурная революция» унесли жизни десятков миллионов китайцев. Лишь смерть Мао в 1976 году положила конец этой вакханалии, отметив собой переход Демона к попыткам стабилизировать ситуацию.


Поскольку жизненные циклы Лай-Чжоя отчетливо совпадают с жизненными циклами Жругров, реформы Дэн Сяопина составляют очевидную параллель деятельности Александра II и Хрущева. Имеющие целью «исправить» последствия только что минованного кровавого и уродливого этапа, они радикально модернизировали китайское общество, смягчили режим, обернулись экономическим подъемом и даже значительным ростом благосостояния населения, но роковым образом не способствовали укреплению государственности. События 1989 года на площади Тяньаньмэй были как раз той вспышкой затаенной ненависти, которую Китай питает к Лай-Чжою и его ставленникам.


Отсюда продолжение метаний Лай-Чжоя, поиска выхода из того тупика, через который прошли все его предшественники. Путь, выбранный Лай-Чжоем, представляет собой сочетание активного экономического роста с полным отказом от политических реформ, реформирование Доктрины в национальном духе, превращение ее в программу «социализма с китайской спецификой». Тем самым Лай-Чжой публично отрекался от своих возможных миродержавных притязаний, провозгласив себя всего лишь «национальным» демоном.


Однако, ему это, разумеется, помочь не могло, и наступательный порыв китайской государственности все более и более угасает. Ныне мы наблюдаем здесь некий аналог периодам Александра III и Брежнева, период нарастающего застоя и реакции, проявляющего себя даже в экономике, на развитие которой Лай-Чжой когда-то бросил все свои силы. Очевидно, что не за горами новый кризис, который и обрушит китайскую государственность.




Если говорить о еще более масштабных процессах, протекавших вокруг Российской метакультуры, то можно заметить, что 70-е гг. представляют собой определенный рубеж и в глобальных демонических замыслах, связанных с Доктриной. До этого времени мы видим ее непрерывное наступление, победное шествие из страны в страну, независимо от перипетий в шрастрах и замыслов Жругра или Лай-Чжоя. Повсеместно множатся компартии, а там, где у власти не они, правители охотно пользуются социалистической риторикой и практикой. Не только Китай, чья коммунизация произошла еще при жизни Даниила Андреева, но Египет, Индия, Куба, освобождающиеся колонии — все, так или иначе, отдали дань коммунистическим и социалистическим представлениям. В 60-х гг. новые левые в Европе еще раз попытались вдохнуть новую жизнь в старые мехи и сделать Доктрину привлекательной даже для европейцев, вроде бы уже избавившихся от ее морока.


По всему миру и в 60-е гг. Доктрина служила раскачиванию политических режимов, провоцированию народных выступлений и кровопролитий, она, как химера, маячила перед нациями, маня призрачным земным счастьем, особым путем, позволяющим избежать повторения западного пути и его ошибок, она казалась шансом на воплощение земной справедливости, новым раем, до которого рукой подать, и который, при попытке его достигнуть, оборачивался только новыми лишениями и страданиями.


В 70-е гг. настроения начали меняться. В этом десятилетии по инерции Доктрина еще смогла одержать несколько побед: в Анголе, Мозамбике, южном Вьетнаме, Афганистане… В Кампучии она собрала обильную кровавую жатву с помощью режима Пол Пота, за четыре года правления уничтожившего несколько миллионов человек в своей стране.


Но все это оказалось лишь развитием и завершением процессов, начавшихся раньше. А вот поражения Доктрины сделались более частыми и чувствительными — отказался от «социалистической ориентации» Египет, не удалось удержать в орбите социалистического влияния Чили, после смерти Мао Лай-Чжой начал идеологические эксперименты, идущие вразрез с краеугольными положениями Доктрины, и, похоже, Умный Дух этому, как минимум, не препятствовал.


Дело в том, что Доктрина, разжигавшая ненависть между имущими и неимущими, могла работать только в тех странах, где имелась настоящая пропасть между богатыми и бедными, где нищета и убожество толкали отчаявшихся людей поднимать оружие на защиту, как им казалось, своих исконных прав от небольшой кучки «эксплуататоров». По мере того, как росло благосостояние сначала Европы, а затем и остального мира, поле действия Доктрины неизбежно сужалось, и демонический разум не мог не понимать, что ее время заканчивается.


80-е гг. стали для Доктрины временем глухой обороны, а к рубежу 80-90-х гг. в связи с разрушением государственности Третьего Жругра, началось ее тотальное отступление по всему миру.


Но одновременно в 1979 году впервые громко заявил о себе исламский фундаментализм — победой Исламской революции в Иране. Вслед за тем радикальный ислам утвердился в 90-е гг. в Афганистане, а затем началось его триумфальное шествие по всему Ближнему Востоку и за его пределами. Так на сцену вышел новый демон мирового масштаба, демон, подобный чудовищу, уже однажды выраставшему за спиной ислама. Демон этот не связан с конкретной страной и государством, это могучая наднациональная сущность, которая действует из-за спины самых разных государственных режимов и политических движений.


Роковым образом западные демократии, ослепленные собственной идеологией, способствовали его первым успехам, не замечая, что уже не Доктрина является главным инструментом раскачивания мирового порядка в демонических целях, а радикальный ислам. К XXI веку именно этот Демон взял на себя роль основного организатора мировых кровопролитий и поставщика гавваха для инфрафизических миров, сея повсюду смерть, ненависть, страдание, развращая души и подталкивая их к чудовищным деяниям. Роль, отведенная ему Гашшарвой, была изначально чисто разрушительной, поскольку та религиозная идеология, на которую он опирался, заведомо не смогла бы стать общемировой в силу своей связанности исключительно с исламским миром. Но из-за всемирного распространения ислама она вполне подходила для организации войн, террора и мятежей по всей планете.


Однако сам Демон, похоже, лелеял иные планы.


Эта смена ведущей разрушительной идеологии вписывается в еще более масштабные процессы, которые Вестник обозначил как завершение безрелигиозной эпохи Красного Всадника. Атеистические настроения, несколько столетий подпитывавшиеся успехами науки и техники, мало-помалу начали уступать место тенденции возвращения к религиозному мировоззрению. Эта тенденция действует неспешно и незаметно, как прилив, к тому же на пути у нее по-прежнему стоит светская идеология Запада, после разрушения Доктрины оставшаяся главным препятствием на пути возрождения религиозного сознания. Однако дальнейшие события, уже начала XXI века, продемонстрировали, что и она начинает испытывать тенденцию к саморазрушению и серьезное давление со стороны религиозных потребностей человечества, а демонические силы всего лишь первыми попытались использовать начинающуюся смену эпох в своих интересах.





Главная | Мои работы ]

© Денис Наблюдатель 2017, All Rights Reserved.