Денис Наблюдатель

Этюд о внешнем и внутреннем

В незапамятные времена, на заре цивилизации, когда люди были наивными и неискушенными, они видели мир как целостность и не разделяли «внутреннее» и «внешнее». То, что ты видишь, и есть суть того, что ты видишь. Такой видели природу, но еще в большей степени таким видели человека. За прекрасным лицом скрывается прекрасный дух, за заурядной личиной можно обнаружить только заурядность, а уродство и изъяны есть свидетельства душевной испорченности.

Но время шло, человечество взрослело, и мало помалу стало видеть мир детальнее и глубже. И вместе с тем пришло понимание того, что оболочка и содержимое далеко не всегда одно и то же, особенно когда речь идет о потомках Адама и Евы. Осознание это дало о себе знать уже в начале нашей эры, когда началось великое восстание христиан против ценностей античной культуры, в том числе и преклонения перед внешней красотой как свидетельством внутреннего благородства.

Христианские авторы не жалели сил, доказывая лживость и обманчивость красоты — ведь даже дьявол может выглядеть прекрасным ангелом, а потому не на внешность, а на внутреннюю суть надо смотреть. И тогда, напротив, за неказистой оболочкой может обнаружиться возвышенная душа, пусть не блещущая видимым блеском, но великая своими деяниями. В пылу низвержения внешнего даже Сам Христос был провозглашен носителем невыразительного облика, — Он принял его, дабы ученики не отвлекались видимой обманчивостью, а смогли глядеть глубже, внутрь. Так в истории европейской культуры оказались противопоставленными друг другу Истина и Красота, внутреннее и внешнее, телесная оболочка и духовное содержимое.

Менялись эпохи, но это противопоставление осталось неизменным в сознании европейцев. Ушли века доминирования христианства, но и в постхристианскую эпоху вновь и вновь все тот же мотив раз за разом повторяется в европейской культуре. У романтического Гюго только уродливый Квазимодо — носитель истинного благородства, но и у реалистического Толстого нелепый Пьер Безухов — воплощение едва ли не всех лучших человеческих качеств, а уж внешне обаятельных, но глубоко испорченных персонажей литература и искусство XIX века представили нам столько, что всех сразу и не упомнишь. И современное зрелищное искусство верно прежней традиции: вновь и вновь мы видим на экранах добрых разлагающихся зомби, очаровательных злодеек, великодушных уродин-горгулий, симпатичных мерзавцев, благородных страхолюдных разбойников…

Но вопреки этой ясно осознаваемой идее, на интуитивном уровне подавляющее большинство писателей и художников предпочитают стоять на все том же старом добром принципе: герой должен быть прекрасен, злодей уродлив и безобразен. И подсознательно в повседневной жизни мы также не доверяем уродству, одновременно симпатизируя внешней привлекательности.

Ошибаемся ли мы?

* * *

Прежде всего, следует признать, что Красота есть благо сама по себе и ни в каком оправдании, по крайней мере, на уровне здравого смысла, не нуждается. Да, искусство XX века бросило ей вызов, сделав объектом насмешек и третирования. Да, вновь и вновь возникающие молодежные движения в порыве самоутверждения сознательно культивируют уродство и неприглядность. И все же жить в лишенном красоты мире нестерпимо, и самые ярые ее противники рано или поздно сбегают из сознательно созданной ими помойки в мир эстетически более привлекательный. Красота была и есть одна из трех опор, наряду с Истиной и Добром, на которых держится вся система человеческих ценностей.

Но красота внешнего не может существовать сама по себе в мире, где все сцеплено и взаимосвязано, и не случайно Вл. Соловьев подчеркивал, что Истина, Благо и Красота есть на самом деле суть одно и то же. Разве Истина не прекрасна? Разве созерцание Красоты не есть Благо? И разве внешнее и внутреннее есть что-то раздельное? Ведь что представляет из себя это самое «внешнее»? Только то, через что выражает себя «внутреннее», ведь оно все равно не способно проявлять себя как-то иначе, как только через какие-то видимые формы. Не делай оно этого — ничего об этом загадочном «внутреннем» мы никогда бы не узнали, ведь «внутреннее» транслирует себя через внешнее, подчиняя его себе, выражая себя через него.

Познавая, напротив, мы движемся от внешнего к внутреннему, полагаясь на их неразрывную связь, глядим через одно на другое. Никакого другого пути нет, и если мы улавливаем диссонансы за прекрасной оболочкой, или благородство за уродливой внешностью, то только потому, что они также дали о себе знать через что-то внешнее.

Таким образом, они есть некое единство, две стороны одного и того же, как и всякая пара противоположностей, они не существуют друг без друга.

Признать, что внешнее ведет какое-то собственное, независимое от внутреннего, никак с ним не связанное существование, это придумывать какую-то искусственную, мнимую, необъяснимую, ни на чем не основанную квазисущность.

Именно такое понимание связи внешнего и внутреннего характерно и для Даниила Андреева, — неоднократно на страницах Розы Мира он связывает изменения внешнего облика с внутренними процессами внутри человека. Вот он говорит о жутких изменениях в облике Грозного после его бегства в Александровскую слободу, вот подробно анализирует характер Сталина через его облик, вот восхищается внешностью Блока или старца Федора Кузьмича…

Все так… да только почему сплошь и рядом обаятельные злодеи встречаются не только в искусстве, но и в жизни?

* * *

Христианская традиция буквально кричит об опасностях, связанных с попытками полагаться на внешнее, и примеров ее правоты множество. Афиняне судили о Сократе по внешности, и добровольно казнили лучшего и мудрейшего из своих философов. Красота юного Нерона восхищала современников, пока чудовище, жившее в его облике, не заявило о себе во весь голос. Наконец, не будет ли блистать прекрасным обликом и Антихрист, о чем предупреждают все пророки и вестники, том числе и Даниил Андреев? Наши рассуждения о связи внешнего и внутреннего могут быть сколь угодно стройными и убедительными, но опыт свидетельствует об обратном.

Но о чем же на самом деле он свидетельствует?

Дух подобен воде, материя подобна скале. Дух подвижен, изменчив, непостоянен, материя косна, инертна, и меняется гораздо медленнее. Дух властвует над материей, но материя сопротивляется власти, лишь со временем постепенно подчиняясь велениям Духа. Если представить себе мир в виде иерархии, где вершину и центр займут духовные сущности и процессы, а подножие и края — материальные, то мы увидим нечто вроде огромного неоднородного колеса, где быстро вращающийся центр приводит в движение, увлекает за собой гораздо менее склонные к переменам окраины.

И раз человек — единство духовного и материального, где воля приводит в движение духовные процессы, а те, в свою очередь, подобно потокам прорывают себе русло в его материальной оболочке, то причина несоответствия внутреннего и внешнего станет для нас очевидной. Это — отставание более косной материальной оболочки от более быстрых трансформаций духа.

Доставшаяся в наследство от родителей, сотворенная Лилит материальная оболочка может быть прекрасной, а живущей в ней дух, когда-то возможно вполне ей соответствовавший, давно пал, живя страстями и пороками.

Напротив, живущий в разваливающейся на глазах, изборожденной следами преступлений оболочке дух уже давно мог стать возвышенным и чистым, но аморфная, косная материя не спешит стать адекватной новому содержанию.

Нерон не родился злодеем и не начинал свою деятельность с казней и убийств. Но абсолютная власть развращает абсолютно: так возник демон с лицом ангела.

Сократ, обвиняемый на основании своей внешности в грехах и пороках, отнюдь не отрицал, что их у него не было. «Я преодолел их», — таков был его ответ.

Дух опережает материю, — вот причина разрыва внешнего и внутреннего.

И все же этот разрыв не может длиться долго. Только Дориан Грей мог бесконечно творить преступления и оставаться все столь же прекрасным — но даже у Оскара Уайльда это всего лишь магия, иллюзия, ведь подлинный облик Дориана, воплощенный в его портрете, деградирует вместе с ним. Не сразу, постепенно, но вся история порочной души проступает на поверхности телесной оболочки, становясь видимой всем. Нерон недолго блистал красотой, оплывшее брюхо и отвратительные пятна как-то уж очень быстро испортили облик царственного Аполлона.

Но и обратный процесс столь же заметен: «ужасные черты» начинают наполняться теплотой, и мы с удивлением констатируем — некрасива, но очаровательна; страшен, но почему-то симпатичен… Ученики Сократа редко обращали внимание на его внешность… может быть, просто потому, что в момент истины она плавилась, исчезала в огне его духа?

Так волевой импульс, устремленный к добру или ко злу, как бы движется изнутри наружу, постепенно меняя черты того, кто этот волевой импульс направляет.

Так следует ли нам доверять внешнему?

Иногда следует: внешнее стремится к равновесию с внутренним, и если внутреннее стабильно, внешнее рано или поздно начинает с точностью его отражать. А подобная стабильность встречается часто: дух человеческий обычно равнодушен к собственному преображению в какую бы то ни было сторону и не входит в резкое противоречие со своим орудием — материальной оболочкой.

Но бывает, что это зеркало показывает не настоящее, а всего лишь прошлое, и тогда оно — только эхо угасших страстей или воспоминание об утраченной доброте и невинности.



Главная | Мои работы ]

© Денис Наблюдатель 2009, All Rights Reserved.



Сайт создан в системе uCoz