Денис Наблюдатель

Этюд о магии и чудесном

Вычислить путь звезды,
И развести сады,
И укротить тайфун —
Все может магия!!!

Из песни А. Пугачевой на слова Л. Дербенева


Моя душа, я помню, с детских лет
Чудесного искала.

М. Ю. Лермонтов

Волшебство было моей первой и совершенно безнадежной детской любовью. В то время как все мечтали стать космонавтами или пожарными, я мечтал стать волшебником.

– Это фокусником, что ли? — переспрашивали взрослые, а я лишь досадливо морщился:

– Не-ет… Волшебником! Настоящим! Понимаете?

Не понимали, и понимать не желали. Волшебников не бывает — слышал я стандартный ответ, но не успокаивался. Мало ли что говорят взрослые… и много ли они понимают в магии. Одно время я дружил с девочкой, которая уверяла меня, что у нее есть крестная – фея, и я искренне в это верил вопреки мрачному скептицизму окружающих. Любил я только волшебные сказки, и с удивлением обнаруживаю в себе эту любовь и сейчас: книжная полка с ними занимает почетное место прямо над моим письменным столом. А если по старой памяти сажусь иногда поиграть в ролевые компьютерные игры, то играю только и исключительно за магов. Но, став взрослым, я приобрел еще и привычку задумываться над источниками своих чувств и пристрастий, и причина этой любви к магии, на мой взгляд, заслуживает самого пристального внимания.

За что мы любим магию…

Однажды мне попалась довольно любопытная статья Константина Крылова «Волшебство и политика», автор которой размышлял как раз над этой проблемой. Вывод, который он в итоге сделал, был довольно прост: любовь к магии — это любовь к могуществу, даровому и практически ничем не ограниченному. Желание повелевать грозными стихиями, свободно превращать одно в другое, прозревать прошлое и будущее… и упиваться своей властью и своими возможностями — вот источник бесконечного обращения к магической теме и все нового и нового ее воскрешения на просторах фэнтезийной литературы.

Я не стану спорить с этим выводом, возможно, для многих это действительно так. Более того, анализируя свои детские воспоминания, я склонен думать, что неограниченные возможности волшебства и впрямь были одной из причин моей любви к нему. В самом деле, ведь здорово взять, и запросто вот так получить из ничего все, что захочешь.

И если в основе этой тяги к магии лежит только жажда могущества и бесконечных возможностей, она заслуживает, по меньшей мере, настороженного отношения. Все мы хотим, конечно, стать больше, лучше и сильнее, чем мы есть, но попытка стать магом есть еще и попытка овладеть силами, которые тебе не предназначены, и распоряжаться ими исключительно по своему усмотрению. Такие желания и действия — немалый грех в глазах религиозного сознания, видящего в магии порождение человеческой гордыни и инструмент, с помощью которого человек пытается расширить свою власть над миром.

Однако я склонен думать, что дело обстоит сложнее. Меня, например, очень мало привлекало могущество «немагическое», воплощенное в технических устройствах или в безразмерно накачанных бицепсах. Никогда не восхищали меня крутые джипы на огромных колесах, огромные базуки, способные пробивать толстенные бетонные укрепления, многометровые монстры с длинными рядами зубов… Ведь если бы я всего лишь поклонялся силе, не все ли мне было бы равно, в чем она заключена? Но нет… за пределами волшебства могущество разом теряло всю свою привлекательность. Более того, мне никогда не нравилось и то, что называют «реальной» магией, а в наше время связывают с культом Вуду или деятельностью экстрасенсов. Подобная магия тоже ведь обещает своим адептам некое «могущество». Но все эти окровавленные курицы, подбрасываемые недоброжелателям, бабкины наговоры и нашептывания, оккультно-сатанинские знаки и рисунки в духе Папюса вызывали, скорее, брезгливость и отвращение, нежели желание ко всему этому приобщаться.

Так что если в моей детской любви к волшебству и было что-то от желания стать «больше и сильнее», то уж точно она этим желанием не исчерпывалась.

И все-таки, за что мы любим магию…

Может быть, все дело в том, что магия связана с неким чудом? Но тогда что есть чудо и почему оно столь привлекательно для нас? В свое время в поисках ответа я обратился к известному эссе Льюиса с подобным названием и был крайне разочарован тем, что ответа на свои вопросы там не нашел. Цели, которые ставил себе Льюис, совсем иные, его мысль вращается вокруг идеи, что чудо — это нарушение естественных законов природы, вмешательство внешней силы в совокупность установленных в мире связей и порядков. Его задачей было доказать возможность чуда во Вселенной, вроде бы полностью подчиненной жестким причинно-следственным отношениям, а его существование доказывало, в свою очередь, возможность Божественного вмешательства в нашу жизнь.

Но с точки зрения моей проблемы эта фундаментальная работа была совершенно бесполезна и ничего не объясняла. Меня совершенно не интересовало, как сочетаются вера в чудо с верой в науку, и я вовсе не связывал в детстве чудеса с Богом. Более того, магическое чудо (и это подтвердит любой поклонник волшебных сказок), никогда не является каким-то голым произволом и отменой существующего в мире порядка. Магия основана на столь же жестких правилах и законах, что и научно-техническая деятельность: ковер-самолет полетит, только если сказать нужное заклинание, так же, как обычный самолет полетит, только если нажать нужную кнопку. Принцессу можно расколдовать поцелуем, но не громким рычанием, так же, как больного человека можно вылечить одним лекарством, но не другим. Сходство между наукой и магией в этом столь велико, что еще Фрэнсис Бэкон предложил именовать науку естественной магией – и маг, и ученый всегда нечто знают о невидимых связях в окружающем мире и действуют, исходя из своих знаний. И магия, и наука внешне выглядят как освобождение человека от естественного порядка вещей, но они всего лишь используют одни природные законы для преодоления и нейтрализации других.

Потому, если придерживаться точки зрения Льюиса, магия вообще никаких чудес не творит: то, что она делает, лишь профан воспринимает как ниспровержение физических законов и чудо, для самого же волшебника в магии нет ничего сверхъестественного или необычного. Так, дикарю мобильный телефон покажется чудом, но не современному цивилизованному человеку, знающему о физике и привыкшему к этой игрушке.

Чудо и… чудо

И вот тут я задумался над тем, что слово «чудо» имеет еще одно значение в нашем языке. Ведь чудом мы называем не только события, которые не укладываются в наши представления об установленном порядке вещей. Чудом мы называем и все, что вызывает у нас радостное восхищение, удивление своей необычностью и даже волшебностью, все, что поражает и изумляет нас. Язык обычно не разделяет эти два понятия, потому что их не разделяли древние в мифологическую эпоху. Тогда любая сверхъестественность или даже необычность, выходящая за рамки повседневного и привычного, казалась чудом и вызывала восхищенное преклонение, более того, никак по-другому она восприниматься и не могла. Человек, не изумившейся тому, как Моргана обратилась в камень, или Геракл голыми руками победил ужасного льва, сам вызывал бы удивление и воспринимался бы как «чудо», как существо, волшебным образом лишенное дара естественных человеческих чувств.

Теперь, когда мир устал и состарился, изменилось и его отношение к чудесам. С одной стороны, исчезла вера в сверхъестественное. Все имеет естественное объяснение – твердит нам наука, – все можно свести к законам и связям, все есть имеет свое причинное объяснение, и в мире не бывает чудес, потому что для любого чуда есть создающий его механизм, который можно разобрать, изучить, описать и воссоздать. Чудо перестает быть чудом, и, рационально и схематично объясненное, оно заодно перестает удивлять и радовать. Как выразилась по этому поводу одна моя хорошая знакомая, к чудесам привыкли так же, как к макаронам. В самом деле, современная техника обрушивает на нас поток достижений, по сравнению с которыми любое сказочное волшебство — заштатный провинциализм. Человек моментально переносится с континента на континент, взмывает в космос и опускается в глубины, моментально связывается с любым уголком земного шара, меняет пол и возраст с помощью гормонов, но… Но все это очень мало нас трогает. В лучшем случае, узнав очередную сенсационную новость о том, что бабушка стала дедушкой, мы лишь покачаем головой да поцокаем языком: ишь, до чего наука с техникой дошли. И такая реакция неудивительна: в мире, где верят во всеобъемлющие и всеобъясняющие отвлеченные схемы, где на основе этих схем создают бездушные механизмы – чудес не бывает, и удивляться нечему.

Но с другой стороны, то отношение, что когда-то сопутствовало сверхъестественному, живет теперь там, где ничего сверхъестественного нет. Мы восхищенно говорим: чудесный рассвет, чудесный ребенок, чудесный сад… Нет, мы вовсе не имеем в виду, что случилось нечто из ряда вон выходящее и потрясены все фундаментальные природные законы. Мы лишь хотим подчеркнуть, что увидели что-то, что, подобно чудесам древних мифов, по-прежнему заслуживает удивления и радостного изумления.

Чудесное

Чтобы не путаться в дальнейшем с двумя разными употреблениями слова «чудо», для обозначения его второго смысла мы будем использовать термин «чудесное». Итак, что есть чудесное? С одной стороны, это нечто необычное, выпадающее из повседневности, ломающее будничную обыденность. Но не только. Мало ли событий и явлений, которые нарушают привычный распорядок вещей и при этом отнюдь не воспринимаются нами как «чудесное» – самосвал, внезапно окативший нас грязной водой, вряд ли заслуживает такого наименования. Стало быть, «чудесное» – не просто необычное, а необычное, вызывающее восхищение своей красотой, возвышенностью и волшебностью. Оно есть отрицание рутины серых будней, он есть вторжение в них чего-то высокого и яркого, оно есть разрыв в ткани повседневности, через который просвечивает нечто более прекрасное, чем то, к чему мы привыкли.

С другой стороны, чтобы чудесное было воспринято нами как чудесное, нужна еще и некая готовность его увидеть. Ведь одна и та же вещь разным людям может показаться и обыденной, и чудесной. В свое время еще Кант задавался вопросом: почему один человек, глядя на лужу, замечает в ней грязь, а другой – отражающиеся в ней звезды? Ответ, наверное, прост – все зависит от того, настроен ли человек увидеть что-либо, кроме грязи.

Таким образом, чудесное можно определить как свойство вещей и явлений быть необыкновенными и удивительными в глазах восхищенного человека, радующегося открывшейся ему их волшебной стороне.

Отметим также, что в свете «Розы Мира» чудесное может быть как светлым, так и темным в зависимости от своего происхождения. Оно может не только изумлять нас яркостью красок Неба, но и завораживать отравленным очарованием Ада, и недаром Даниил Андреев, описывая деятельность Лилит и Князя Тьмы, говорит о темных чудесах, которыми они будут соблазнять и притягивать к себе сердца людей.

Чудесное в магии

Я склоняюсь к тому, что моя детская тяга к магии была вызвана именно чудесностью, и ничем иным. Этой чудесности я не обнаруживал в технике, ибо она, хотя и способна потрясать своей мощью, приземлена, рассудочна, механична, и в ней нет того очарования уютной таинственности, которое всегда сопровождает вторжение в нашу жизнь чудесного. Я не обнаруживал ее и в магических обрядах первобытных народов, где резня петухов, выкалывание глаз куклам и пляски безумных голых негритянок рождали лишь ощущение неясной темной угрозы, но уж никак не чудесного.

Я находил ее лишь в магии волшебных сказок и мифов, необычной и прекрасной, удивительной, сохранившей в себе то преклонение перед чудесами, что было свойственно древним. Зажигающая свет во тьме, разбивающая сады в пустыне, изумляющая красотой творений или темная, опасная и пугающая, но равно завораживающая, она раздвигала границы обыденного восприятия и превращала мир волшебную сказку, однажды рассказанную Великим Рассказчиком.

Подобная магия, как выяснилось, могла жить только в мифологическом пространстве. Однако в глазах тех, кто вместе с Д. Андреевым видит в Мифе посредника между земной и внеземной реальностью, это оказывается достоинством, а не недостатком. Такая магия оказывается частью Мифа, через чувство чудесного она приоткрывает нам особый, необыкновенный мир. Конечно, Миф не исчерпывается магией, как не исчерпывается он и чувством чудесного. Но оно оказывается одним из множества чувств, через которые Миф воздействует на нас, транслируя нам «правду и свет» более высокой реальности. Приучая нас радоваться чуду, восхищаться им, он учит нас тому, что с чудесным мы можем встретиться и далеко за пределами того, что принято относить к мифологии.

Жизнь как чудесное

Как только благодаря магии мифов мы научимся удивляться и восхищаться, видеть чудесную сторону мира, то очень быстро обнаружим, что достойное удивления и восхищения можно найти не только на страницах книг о волшебстве. Мир наполнен событиями, явлениями и предметами, незамутненный взгляд на которые дарит нам все то же чувство чудесного, что дарила когда-то мне магия. Волшебные рассветы и закаты, пробуждение природы после зимней спячки, удивительные краски и формы облачного неба, зарождение новой жизни, великие творения человеческого искусства, словом, нет числа тому, что способно пробудить в нас это чувство.

Честертон, который уж точно кое-что понимал в магии, прекрасно описал его в своих эссе. Ортодоксальный христианин, безусловный враг всяческого оккультизма, он при этом был необычайно чуток ко всему чудесному, и его рассказ «Крылатый кинжал» ярко демонстрирует эту особенность его мироощущения. Главный герой рассказа, отец Браун, после раскрытия преступления, густо замешанного на лжи и всевозможной мистической чепухе, возвращается домой зимним вечером. И глядя на торжественно чистое и холодное великолепие угасающего неба и засыпающей земли, он благоговейно шепчет: «А все-таки он прав, есть белая магия, только он не там ее ищет…» Честертон и в своих философских эссе постоянно утверждал, что удивление, восхищение и благодарность за то чудо, которым является для нас мир, есть неотъемлемая часть внутренней духовной жизни христианина.

Да, мир, бывает, оборачивается для нас и своей приземленной или испорченной демоническим прикосновением стороной, и отнюдь не все в нем способно вызывать эти чувства. Но видеть его исключительно «лежащим во зле», неумение искренне и по-детски им восхищаться есть своего рода духовный ущерб, преодоление которого абсолютно необходимо для духовного роста.

Магия искусства

Так могут ли люди быть волшебниками и творить чудеса? Разумеется, да, если под чудом понимать создание вещей удивительных и прекрасных, «чудесных». Любая деятельность может возвыситься до «волшебства», если совершается вдохновенно и творчески, если человек не просто желает отбыть рутинную повинность, но пытается через свои действия облагородить мир и сделать его хоть чуточку одухотвореннее.

Но особо магичным, волшебным оказывается искусство, ибо оно совершенно свободно от тех утилитарных задач, которыми обременен человек во всем остальном. Конечно, искусство может служить разным целям и отнюдь не всегда и не все его создатели пытаются быть волшебниками. Но уж если где и творить чудеса, то только здесь, где любое творение «бесполезно», ибо не поит, не кормит, не греет, и все же незаменимо для жизни, ибо способно озарить ее светом чуда. На это и намекает магия мифов, ведь в них она есть действо, родственное искусству, где маг, подобно художнику, вкладывает в творимое чудо лучшую, или хотя бы уникальную частичку себя, а сотворенное им чудо есть своего рода произведение искусства, восхищающее зрителей.

Так что магическое могущество действительно существует, правда, не в том смысле, как это понимают поклонники голой силы. Оно есть великая сила созидания чудесного, и наше существование на Земле никогда не будет полноценным без пробуждения в нас этой способности к магии.

Вот почему мне кажется, что моя детская мечта о волшебстве все-таки осуществилась, хотя и не совсем так, как это мне когда-то рисовалось. Получаются ли у меня «чудесное»? Как знать – магия штука тонкая, как и в любом искусстве, провалов и промахов здесь не избежать. Но я никогда не жалею ни о промахах, ни о провалах, и если вам самим хоть раз в жизни удалось сотворить чудо, вы прекрасно знаете, почему.

Оно того стоит.

Вместо эпилога

Мы знаем, возможно, нам скажете вы:

Мы делать чудес не умеем, увы!

— Возможно? — Конечно, возможно!

Но мы вам, ребята, откроем секрет –

Все делайте в жизни до старости лет –

Пашите, рубите, варите –

Как будто вы чудо творите!

— Как чудо? — Конечно, как чудо!


Из одной забытой детской песенки про магию



Главная | Мои работы ]

© Денис Наблюдатель 2011, All Rights Reserved.



Сайт создан в системе uCoz