Денис Наблюдатель

Религиозная революция

Часть V. Критерии блага

Религиозное знание в своем росте не может опираться на критерии, используемые наукой, прежде всего, на критерий опытной проверяемости. Относящиеся к сфере трансцендентного, религиозные концепции невозможно ни подтверждать, ни опровергать опытным путем. Однако, у религии, как мы видели, в распоряжении оказывается другая система критериев, основанная на исходном критерии блага, который оказывается для нее универсальным инструментом, применимым буквально во всех сферах бытия. Именно используя его, религия может вновь обрести способность к росту и превратиться в универсальное всеохватывающее мировоззрение, вернув себе утраченные когда-то лидирующие позиции в культуре. Выше мы сформулировали в общих чертах наш подход к проблеме роста религиозного знания, и теперь можем попытаться более конкретно определить те принципы, которыми должна руководствоваться религия, определяя благость, точнее, благодатность возникающего в ее рамках того или иного проекта. Критерии эти, являющиеся модификациями критерия блага, окажутся многоаспектными, поскольку любой проект блага сложен, а потому должен анализироваться с нескольких сторон.

I. Проект как текст

Любой проект блага - это текст. При том имеются в виду отнюдь не только и не сколько тексты литературные. Постмодерн вполне убедительно и наглядно продемонстрировал, что архитектурные здания и картины, машины и повседневная одежда представляют собой тексты, которые мы читаем. А мыслители прошлого часто и природу сравнивали с книгой, написанной рукой Бога и предназначенной для прилежного чтения человеком. Весь мир - текст, вот, пожалуй, итог, к которому снова и снова приходит философская мысль.

Что есть текст? Некая последовательность знаков, составляющих сообщение, отсылающих нас к чему-то, что здесь и сейчас не присутствует. Иными словами, ключевая характеристика текста - это его двойная природа. С одной стороны, он обладает собственной реальностью, и эта реальность может быть и набором черточек и палочек, и гораздо более сложным образованием, если речь идет о "текстах" архитектурных или живописных. С другой стороны, за любым тестом проглядывает еще одна реальность, описываемая им, которую нам и предлагается расшифровать. Сам же текст по отношению к этой второй реальности - только ворота, в которые нам необходимо войти. Таким образом, в широком смысле текст - это любая система, способная в нашем сознании связать нас с любой другой системой. Этот процесс можно интерпретировать как процесс резонирования с текстом, в ходе которого мы сначала соприкасаемся с текстом, а затем через текст и сквозь текст вступаем в контакт с информацией и гармонией, в нем закодированными, но ему непосредственно уже не принадлежащими.

Иногда этот процесс вполне очевиден и ясен, например, когда мы читаем художественную книгу, через буквы и слова проникая в мир ее героев, странствуя вместе с ними по иной реальности и сопереживая им. Иногда он менее очевиден - когда мы рассматриваем абстрактную картину, пытаясь уловить за хаотическим сплетением пятен и линий нечто, или составляем себе впечатление о человеке по его походке и внешнему виду. Но и в этом случае мы, в сущности, "читаем" некий текст, стремясь проникнуть через видимое в невидимое. А иногда этот процесс совсем неочевиден, но, слушая случайную музыку в такси, или идя привычным переулком на работу, мы, на самом деле, просто не обращаем внимания на то, что и в этот момент, даже если наше сознание отключено, мы непрерывно что-то считываем своим подсознанием.

К чему отсылают тексты? Иногда ко вполне очевидным и земным вещам: читая вывеску "Булочная" мы прекрасно понимаем, что нам хотят сказать, и что мы обнаружим за дверью под ней. Но та же вывеска отсылает к вещам и чуть менее очевидным: внешний вид вывески может дать нам или нашему подсознанию гораздо больше информации о заведении, чем сама надпись. Нам может очень захотеться в эту булочную зайти, так аппетитно будет сиять вывеска, или, наоборот, нечто оттолкнет нас: сквозь неряшливые и безвкусно выведенные буквы проступит очевидная дисгармония. Однако и в данном случае мы остаемся в рамках земной реальности и земных связей между текстом и тем, что за ним скрывается. Но иногда текст может отсылать и к реальности внеземной, и обычно прочесть его в этом случае сможет лишь наше подсознание. В этом случае мы вступаем в контакт с гармониями или дисгармониями, не опознаваемыми нашим дневным "я", но взывающими к самым глубинам нашей сущности, откликающейся на их голос.

Получаемая нами гармония и информация воздействуют на нас и преобразуют нас. Они, с одной стороны, непрерывно обогащают нашу личность, с другой стороны, это отнюдь не всегда полезное богатство, иногда оно может оказаться и губительным. Потому мы должны очень внимательно отнестись к тому, чем и как воздействуют на нас тексты и то, что за ними скрывается, и наш анализ развернется здесь в двух аспектах, которые мы можем обозначить как уровень гармонии текста (включающий истинность текста), и "волевой импульс", заложенный в тексте и меняющий направление нашей собственной воли.

II. Текст как гармония

Говорят, что машине совершенно безразлично, какой текст читать. К счастью, в отличие от машин, человек отнюдь неравнодушен к тому, какие строчки бегут перед его глазами. И неравнодушен не только в плане: нравится содержание - не нравится, совпадает с моей системой ценностей - не совпадает. Бывает, что текст, ориентированный на чуждые ценности, вдруг вызывает чувство глубокой симпатии. И наоборот, текст, вроде бы написанный в полном соответствии с твоими убеждениями, порождает только глубокое разочарование и отторжение.

В чем же дело? А в том, что текст есть нечто большее, чем совокупность знаков, передающих нам информацию, или создающих поле для наших интерпретаций. Сотканный из образов и слов, ритмически организованный, он сам по себе есть разновидность гармонии или дисгармонии, не случайно и слово текст переводится с латыни как "ткань", сплетенное из разноцветных и разнородных элементов единство. Это значит, что его элементы звучат или не звучат консонансом по отношению друг к другу; они сонастроены и соединены определенным ритмом, образуя согласованные созвучия, или, напротив, обрушивают на нас атональную какофонию. Наиболее ярко это заметно на примере поэтической речи и "внелитературных" текстов, но и самый обычное, коротенькое деловое письмо обладает своим собственным уровнем гармонии, который мы вольно или невольно ощущаем.

С другой стороны, текст, как мы помним, отсылает нас к иной реальности, а потому он должен быть согласован с другими гармониями (или дисгармониями), как земными, так и внеземными. Тем самым он становится резонирующей антенной, передающей, в первую очередь, настрой, идеи, чувства автора - читателям, а через него перебрасывая резонирование и на другие разнопорядковые сущности. В первую очередь, это та самая реальность, которую и желал продемонстрировать нам автор (если его мастерства хватает для создания текста, адекватного объекту описания). Но текст невольно отсылает нас и к чему-то, что автором никак не планировалось, а иногда "резонирование" текста затрагивает даже более высокие уровни бытия, что мы можем наблюдать, в частности, у вестников. В зависимости от того, какого типа гармония закладывалась в текст (и закладывалась ли вообще), насколько хорошо он выполняет предзаданную ему функцию "антенны", он может вызывать самые разные переживания самого разного уровня.

Подобное понимание текста противоречит современному постструктуралистскому подходу, поскольку с его позиций текст не обладает собственным значением, - оно каждый раз заново воссоздается читателем, интерпретирующим текст по-своему. Отчасти это так. Но на самом деле спектр возможных интерпретаций задается самим текстом и мастерством автора, его создавшим, а потому довольно ограничен. И этот спектр остается в рамках заданной "гармонии текста", хотя в зависимости от выбранной читателем интерпретации уровень и способ восприятия этой гармонии может варьироваться.

Гармония текста есть, в первую очередь, слепок с души и чувств его автора, каких-то сторон его личности, затем она есть зеркало гармоний, автором прочувствованных и пережитых. Поэтому ни один автор не может передать через текст что-то, что уже не заложено в его собственной душе. Если это и удается, то лишь случайно, но и здесь случайность часто на поверку оказывается результатом вмешательства сверхчеловеческих инстанций.

В третьей части нашей работы, определяя благо, мы определили его именно как уровень согласованности, гармонии, позволяющей звучать в унисон со Вселенной. Теперь это положение мы можем применить для анализа конкретного текста: чем в большей степени он гармонизирован, чем более высокие гармонии резонируют с ним и звучат через него, тем более духовным он является.

Отсюда радикальным образом должны смениться наши принципы оценки текстов. Благодаря доминированию в современной культуре научного сознания, нацеленного на информативность и содержательность, в моде находятся тексты, шокирующие своей безблагодатностью и дисгармоничностью. Они подчеркнуто безэмоциональны, они карябают нас своей сухостью, их элементы сталкиваются между собой, громоздкие предложения давят на мозг, оставляя гнетущее и отравляющее впечатление. Эта мода ползет из науки в другие культурные сферы, даже в богословие, а в родонистской среде уже представлена целым направлением, которое вполне сознательно культивирует этот раздирающий психику "научный" стиль. Подобные тексты, пропитанные духом голого интеллектуализма, не повышают, а понижают уровень нашей собственной внутренней гармонии и, безусловно, вредны для всех, кто соприкасается с ними.

Таким образом, взяв за основу критерий гармоничности, мы можем проводить нечто вроде духовной экспертизы и выстроить первую иерархическую лестницу текстов. Прежде всего, мы должны отбросить тексты негармоничные, по своей природе чуждые и враждебные духовности. Оставшиеся тексты, обладающие гармоническим звучанием, выстроятся в некое подобие лестницы, где основу составят тексты, резонирующие с земными гармониями, а на вершине этой пирамиды окажутся тексты, чье звучание будет ощутимо превышать обычный уровень и, тем самым, давать основания видеть в них отзвуки уже гармоний внеземных. При этом не имеет значение "сложность" текста, столь ценимая в научных, и, еще больше, в "околонаучных" кругах, а только его гармоничность: ведь самые простые гармонии остаются гармониями, в то время как сверхсложность и заумность текста слишком часто оказываются лишь дымовой завесой, скрывающей его пустоту.

III. Проблема истинности текста

Научный подход анализирует тексты несколько иначе. Для него важнейшей характеристикой текста становится его "истинность", то есть насколько содержание текста тождественно тому, что он пытается описать, а все прочие характеристики текста становятся несущественными, более того, рассматриваются как мешающие его основному назначению. Текст должен максимально беспристрастно воспроизводить реальность "как она есть", следуя за ней и подчиняясь ей.

Подобный подход оказывается крайне односторонним. Во-первых, он сознательно обедняет текст, оставляя в нем только одну единственную видимую всем линейную связь "текст - объект, который он описывает". Во-вторых сама "истинность" текста в традиционном понимании, как показали исследования постструктуралистов, оказывается химерой, которой невозможно достичь. Каждый текст есть особая сущность, у него собственная природа, а потому он не воспроизводит описываемую им реальность, а только отсылает к ней. Пытаться достичь тождества текста и описываемой им реальности (к чему стремится наука) - это все равно, что пытаться достичь тождества живого человека и его портрета. И точно так же, как портрет дает только некоторое представление о своем прототипе, кроме того, обладает и собственными характеристиками, так и текст, в свою очередь, является чем-то вроде подобного портрета. Его содержание лишь до некоторой степени способно быть адекватным описываемой им реальности, с которой он тем самым вступает в один из вариантов гармоничного соответствия.

Кроме того, научный подход полностью игнорирует качество самой реальности, с которой резонирует текст, поскольку оно его совершенно не интересует. Тем самым сквозь "научные тексты" может транслироваться и откровенная дисгармония, что превращает их в инструмент разрушения сознания тех, кто с ними работает.

Тем не менее, истинность может и должна рассматриваться как важнейшая характеристика гармоничности текстов, но только как одна из многих. Если текст действительно "схватывает" нечто важное в окружающем мире, дает нам ощутить свое соответствие с миром, мы воспринимаем его содержание как истинное. Этот вид истинности можно назвать "объективным", хотя его объективность, как мы видели, довольно условна; она является одним из способов гармонического резонирования текста и той реальности, к которой он нас отсылает. Однако этот способ не следует ни рассматривать как единственно возможный для текста, ни абсолютизировать в качестве способа достижения "истины".

Художественные тексты также могут претендовать на истинность, но здесь она носит несколько иной характер. Она представляет собой "правдоподобность", внутреннюю логичность и взаимосвязь заключенных в тексте образов. В этом случае мы принимаем содержание текста как "возможное", "способное к реальному существованию". Тем не менее, эти две истинности (объективную и художественную) не стоит путать. Первая из них есть соответствие содержание текста реальности, вторая - его соответствие нашему душевному строю, нашему опыту, нашему образу мира, который приходит в резонанс с текстом. Отсюда всегда существует возможность подмен первого вторым, истинного положения дел нашим видением этого положения. Особенно ярко это бывает заметно в мифологических и религиозных текстах, да и во многих других, где выстроенные на основе собственной логики (или фантазии) и кажущиеся автору достоверными конструкции часто выдаются за реально существующие.

Кроме того, такой текст, как мы видели, является проекцией внутреннего мира автора, а потому может включать в себя и негармоничные, и даже демонизированные элементы. И они также могут резонировать с внутренним миром других людей, с негармоничными или демонизированными элементами их психики, вызывая ощущение подобия истинности.

Тем не менее, второй, художественный тип истинности в некоторых случаях абсолютно незаменим. Он позволяет аккумулировать нашу тончайшую энергию, формируя "из миража, из ничего" реальные объекты и структуры; и этот процесс достаточно подробно описан в "Розе Мира", когда объекты, созданные людьми (от гениальных творений до мягких игрушек), вбирая в себя энергию нашей любви, обретают бессмертное и духовное существование. Однако очевидно, что они точно также способны вбирать и негативную энергию, давая жизнь сущностям и процессам, никакого отношения к гармонии не имеющим.

Дифференцировать такие тексты можно путем их сравнительного и всестороннего анализа, позволяющего выявлять более высокий уровень гармонии одного текста в сравнении с другим. Кроме того, в этом случае следует предельно честно ставить вопрос о причине того, почему текст нравится: потому ли, что его уровень гармонии действительно более высок, или потому, что он резонирует не с лучшими сторонами чьей-то души. Во всяком случае, коллективный анализ, о котором мы писали в предшествующей части, в этом случае оказывается незаменимым.

Таким образом, еще один критерий, иерархизирующий тексты, это критерий "резонирования с истиной"; общепризнанный и часто используемый, но рассматриваемый нами несколько в ином ключе. Он позволяет нам выделять тексты, действительно способствующие осознанию реальности, от текстов, которые таковыми только кажутся. И этот критерий также имеет мало общего с "наукообразностью". Используя его, мы должны задаваться вопросами: что именно мы узнали через этот текст? чем он обогатил наше понимание? насколько то, что в нем описано, действительно соответствует реальному положению дел, подкреплено фактами, а не является правдоподобными выдумками и конструкциями? С другой стороны, этот же критерий позволит нам после разделения текстов на "истинные" и "правдоподобные" дифференцировать последние на гармоничные и негармоничные, способствующие созиданию светлой реальности или не способствующие. И если после прочтения сколь угодно "наукообразного" текста мы не обнаруживаем в нем ни идей, углубляющих наши представления о мире, ни образов, затрагивающих светлые стороны нашей души и разума, а находим в нем одни только мертвые, хотя и внешне убедительные языковые конструкции, взывающие, однако, к далеко не лучшим нашим чувствам, - подобный текст должен быть отброшен.

IV. Текст как руководство к действию

Любой текст можно рассматривать и как проект, содержащий некие указания к действию. Они могут присутствовать в нем вполне открыто, когда, например, философ-этик рекомендует нам определенный образ жизни, или богослов предписывает совершать обряды или молитвы, или ученый-практик дает советы по выращиванию кроликов в приполярных условиях… Но текст содержит в себе и рекомендации неявного характера. Транслируя нам некий слепок души автора, он демонстрирует его образ мыслей и чувств, и, погружая читателя в себя, в сущности, предлагает ему мыслить и чувствовать определенным способом. А мысль и чувство есть предшественники действия, неразрывно с ним связанные, и сами они могут рассматриваться как варианты действия.

Эти действия, вытекающие из текста и его установок, также могут быть рассмотрены с точки зрения критериев блага. Хотя непосредственной оценке они поддаются с трудом, мы можем анализировать их следствия, результаты, и, возвращаясь к тексту, их породившему, давать оценку и ему как носителю их программы.

Такая косвенная оценка действий через следствия, а текста через действия, им инициированные, хотя и является долгой, громоздкой и даже иногда рискованной для исполнителя процедурой, необходима для вынесения итогового вердикта тексту. Однако возможна прямая оценка "действенного" импульса, заложенного в тексте. В распоряжении мировых религий (и человечества в целом) находится огромный опыт по воплощению тех или иных проектов в жизнь, и использование аналогий позволяет проводить подобную экспертизу, опираясь на чужие ошибки, а не на свои. Так, чтобы понять пагубность ницшеанства, достаточно взглянуть на судьбу человека, наиболее полно воплотившего его в жизнь - самого Фридриха Ницше, сошедшего с ума под влиянием собственных теорий. И, напротив, тексты, чье положительное влияние на свою жизнь признавало множество читателей (тексты Г. К. Честертона, например), очевидно обладают гармоничным импульсом.

То же самое мы можем, хотя и в скрытой форме, наблюдать в отношении внелитературных текстов: архитектурные формы и природные ландшафты, музыкальные произведения и даже обычная комнатная обстановка, формируя некие настроения, подталкивают нас к определенным действиям и определяют тем самым нашу судьбу.

Конечно, текст - образование сложное, и может содержать в себе совершенно разнородные рекомендации, в связи с чем необходимо анализировать каждую из них в отдельности. Кроме того, речь не идет о тех случаях, когда текст получает слишком вольную и искажающую интерпретацию, и в него сознательно приносится то, чего в нем изначально не было. Однако все это не мешает применить по отношению к рекомендуемым текстами действиям ту же матрицу, что мы использовали выше.

Действия окажутся разделенными на разрушительные и гармоничные, а последние - на более и менее гармоничные, и также выстроятся в определенную иерархию, на основании которой тексты, их рекомендующие, также затем могут быть иерархизированы.

Таким образом, в нашем распоряжении оказывается некий двойной критерий: "гармония самого текста во всех ее проявлениях, включая "истинность" - предлагаемое им действие", который позволит нам давать итоговую многоаспектную оценку текстов и определять их место в иерархии гармоний.

V. Использование критериев

Тем самым мы можем, наконец, избавиться от проблемы, которая неизбежно возникает из-за отсутствия возможности опытно проверять религиозные и метафизические концепции. Критерии, выведенные на основе критерия блага, оказываются инструментом, позволяющим нам отсечь конструкции, не резонирующие с высшей реальностью, не ведущие к благу, и заменить их более гармоничными, или же встроить малогармоничные конструкции в систему гармоний более высокого уровня.

Очевидно, что любое изображение земными средствами высшей реальности всегда оказывается только бледным подобием отображаемого. Если даже описание земных реальностей, как мы видели, не бывает полностью адекватным, то в гораздо большей степени это относится к описаниям реальностей трансцендентных. Ни литературные, ни "внелитературные" тексты не в состоянии быть по отношению к ним подлинно "истинными". И те, и другие используют для этой цели средства, принадлежащие нашему, земному миру и нацеленные на резонирование именно с ним. Неудивительно, что в богословии и философской литературе существует целое направление, стремящееся вообще отказаться от попыток использования земных средств для изображения запредельного. Так, апофатическое богословие настаивает на принципиальной невыразимости сущности Божественного человеческим языком, и рефреном этого подхода звучит философская вера К. Ясперса, отказывающаяся воплотить свое содержание в конкретных формах. Однако подобный шаг представляется ошибочным. Отсутствие описания есть отсутствие всякого резонирования с высшей реальностью, в то время как описание даже неточное и несовершенное к такому резонансу способно и открывает нам возможность приобщения к высшему. Другое дело, что мы должны помнить об антропоморфности, "приземленности" и ограниченности наших представлений о внеземном и быть готовыми в любой момент времени заменить их структурами, обладающими большей способностью к резонансу.

Использование данных критериев позволяет нам избавиться еще от одного затруднения. Они позволяют нам дифференцировать тексты, внешне принадлежащие одной и той же традиции, но внутренне разнонаправленные. В истории религии, философии, искусства мы сталкиваемся с массой недоразумений, когда под влиянием чисто формальных признаков включают в одну и ту же группу тексты, подлинное содержание которых диаметрально противоположно. Данный подход позволяет нам отбросить, наконец, формальный критерий и ориентироваться на более глубокие составляющие текстов, а также отсеивать тексты, только "маскирующиеся" под высокую духовность, а на деле либо пустые, либо темные.

Это положение мне хотелось бы проиллюстрировать на примере конкретного анализа, в частности, антропософии. Тексты Р. Штейнера, ее основателя, с формальной точки зрения "духовны" и пестрят словами, обычно используемыми в религиозной литературе. Это дает многим повод причислять их к религиозно-духовной традиции и даже сближать с откровениями Д. Андреева. Однако, используя сформулированные нами принципы, мы увидим нечто иное.

Общее впечатление от трудов Штейнера остается дезорганизующим, тексты его туманны и путаны, и, хотя стараются казаться содержащими глубокие откровения, но на деле не обогащают читающего ничем. Наконец, общий душевный строй и судьбы антропософов демонстрируют нам полное банкротство антропософии как программы конкретных действий, и в целом ее влияние на сознание воспринявших ее людей следует считать отрицательным. Достаточно вспомнить трагедии А. Белого, А. Тургеневой или М. Сабашниковой, чтобы понять, что антропософия не способствует ни просветлению, ни душевной гармонии. М. Волошин, одно время увлекавшийся антропософией, но позднее разочаровавшийся в ней, подметил, что его современники-антропософы были "несчастными людьми". Таким образом, мы можем теперь и "опытно" подтвердить негативную оценку творчества Р. Штейнера, данную в черновиках "Розы Мира".

Особенно актуальным становится данный критерий при создании корпуса родонистских текстов, когда мы сталкиваемся со множеством произведений, формально отождествляющих себя с родонистской традицией, но на деле глубоко ей враждебных, поскольку они оказывают негативное воздействие на всякого, к ним прикоснувшегося.

И, напротив, использование данных критериев позволит нам улавливать причастность к мировой гармонии текстов, внешне далеких от "Розы Мира", но обладающих общим положительным настроем и благотворно воздействующих на воспринявших их.

VI. Опасности

Теперь мы можем более подробно охарактеризовать работу темных вестников и специфику темных, обольщающих текстов. Стратегий применяется ими несколько. Во-первых, текст может быть гармоничным по форме, но содержать губительные рекомендации. Оказывая гармонизирующее воздействие в момент своего восприятия, он дает ложное направление движения, оборачиваясь впоследствии жизненным банкротством. Приблизительно таким способом, по-видимому, будет действовать предтеча Антихриста, "самый обаятельный из французов". В музыкальной сфере здесь в качестве примера можно привести творчество Скрябина, также "завлекающее", но позднее "дезорганизующее", а в литературной - творения Ницше, яркие, обольстительные, но задающие ложные ориентиры для тех, кто оказывается им увлечен. Во-вторых, текст может создавать иллюзию приобщения к истине, будучи негармоничным по форме и внося диссонанс в восприятие читателя, не давая ему на самом деле ничего ценного, или подменяя подлинную истину истиной "логически правдоподобной", но реально не существующей. В погоне за "призраком истины", якобы содержащейся в подобном тексте, человек незаметно пропитывается рассудочно-холодной, прагматичной или циничной установкой автора. В-третьих, текст может откровенно играть на низменных страстях человеческой души, выдавая их за норму, гармонию, эталон, давая одновременно санкцию на поведение, нарушающее закон и оборачивающееся кармическим воздаянием. В целом мы видим, что все подобные стратегии основаны на маскировке элементами гармонии и блага дисгармоничных проектов.

Вот почему любой текст, претендующий на наше внимание, должен подвергаться комплексной проверке с нескольких различных ракурсов, и вот почему мы при анализе текстов не можем пользоваться традиционными приемами, выработанными богословием или наукой.

К сожалению, мы сталкиваемся с попытками навязать нам иной, формально-логический поход к анализу текстов, сопровождающийся злобным и нетерпимым третированием всех отклоняющихся от "генеральной андреевской линии". Одновременно активно насаждается мода оценивать тексты по уровню их серьезности и научности. Как будто темные и развращающие тексты не бывают серьезными и научными! Как будто "научность", "серьезность" и "логичность" есть синонимы "нравственного", "просветленного" и "возвышенного"! Здесь налицо смешение принципиально различных критериев, совершенно неправомочное перенесение научных принципов в духовную сферу и откровенная подмена духовного интеллектуальным. Очевидно, что текст, написанный не блещущим степенями и званиями человеком, может быть искренним, интересным и духовно возвышающим. Но - увы! Мы видим, как прекрасные, умные авторы подвергаются жесточайшим нападкам за то, что они якобы не "проникли в суть учения Д. Андреева", отклонившись от каких-то элементов его доктрины. Мы видим, как новые ревнители логического "благочестия" от "Розы Мира" старательно стремятся вытоптать все, что не вписывается в их узко сектантский подход к книге Д. Андреева. Мы видим, как они плодят безблагодатные тексты, скрывающие отсутствие оригинальной мысли за помпезной псевдонаучной стилизацией, обилием "андреевских" понятий и терминологическим туманом. Это одна из самых серьезных опасностей, угрожающих наследию Д. Андреева, и только отказ от формального подхода к его текстам и текстам его последователей поможет отделить зерна от плевел и различать истинных и мнимых друзей Розы.

* * *

Таким образом, использование данных критериев позволяет нам, во-первых, перестроить традиционную иерархию текстов, выдвигая на передний план не те из них, которые отличаются "научностью", "серьезностью" или "формальной принадлежностью" к родонистской традиции, а те, что отмечены подлинной духовностью. Во-вторых, оно указывает нам направления совершенствования, по которым необходимо двигаться, а также способ проверять наши достижения на этом пути. В-третьих, само понятие духовного благодаря этим критериям значительно расширится в сравнении с традиционным религиозным подходом к этому явлению, с их помощью мы сможем обнаруживать веяния духа далеко за пределами религиозного корпуса текстов. И они, наконец, дают нам некий единый знаменатель, позволяющий свести воедино различные религиозно-духовные традиции, не лишая их своеобразия и лишь корректируя их там, где ощущается влияние демонизма. Тем самым мы можем, наконец, вплотную приблизиться к задаче их объединения в гармоничный универсум, не посягая на их уникальность, и попытаться выстроить правильное, соответствующее Божественной гармонии их соотношение.



Главная | Мои работы ]

© Денис Наблюдатель 2007, All Rights Reserved.

Сайт создан в системе uCoz