"Семерка" и опытное обоснование этики

Денис Наблюдатель

"Семерка" и опытное обоснование этики

С легкой руки исследователей американского Уитонского колледжа "Семеркой" принято называть плеяду английских христианских писателей и публицистов XIX-XX вв., оставивших заметный след и в истории литературы, и в истории христианской мысли. В нее обычно включают Дж. Макдональда, Г. К. Честертона, Дж. Р. Р. Толкина, К. С. Льюиса, Ч. Уильямса, О. Барфилда и Д. Сэйерс. Название "Семерка" на самом деле довольно условно. Многие из названных авторов действительно были знакомы лично и непосредственно влияли на творчество друг друга, но, к примеру, Дж. Макдональд и Г. К. Честертон даже хронологически стоят в ней особняком и принадлежат, по сути, другим культурным эпохам. Кроме того, в настоящее время после выхода "Гарри Поттера" есть смысл говорить об очевидном превращении "Семерки" в "Восьмерку": Джоанн Роулинг вполне достойно вписывается в традицию, заложенную ее предшественниками, хотя и отстоит от них на добрых полстолетия.


Понимание "Семерки" как чисто христианского явления тоже несколько натянуто. О. Барфилд увлекался антропософией, Ч. Уильямс одно время состоял в оккультном ордене Золотой Зари и обладал ярко выраженной склонностью к мистицизму, а христианство остальных ее представителей крайне неоднородно: Г. К. Честертон и Дж. Р. Р. Толкин принадлежали Католической церкви, К. С. Льюис был правоверным англиканином, а Дж. Макдональд служил священником конгрегационной церкви в Шотландии.


Тем не менее, основание для объединения этих авторов в одну группу есть. Все они поставили себе целью донести до современного им читателя истины христианства (или хотя бы монотеизма) в новой, соответствующей духу времени форме, все они использовали для этого литературу или публицистику, все они добились несомненных успехов на этом поприще, обретя популярность и известность. В сущности, они выступили в роли современных проповедников, обратившихся к теряющему веру миру на его языке, и в конце концов были им услышаны.


Однако споры о деятельности "Семерки" не прекращаются, а ее результаты ее усилий оцениваются противоречиво. Достигла ли она на самом деле хоть чего-нибудь существенного? Да, все перечисленные авторы знакомы публике, их читают, их воспитательное влияние на современников и потомков несомненно, да, для многих они стали настоящими духовными наставниками и учителями. Но, с другой стороны, круг их читателей не так уж велик, и того оживления христианства, на которое они сами рассчитывали, и которого многие ожидали от их творчества, так и не произошло.


Творческое наследие писателей "Семерки" действительно заслуживает самого пристального внимания, поскольку добилась они результата яркого, но несколько неожиданного и для них самих, и для читателей и критиков. Этот результат не может быть правильно понят в рамках традиционных конфессиональных представлений, и для его осмысления необходимо выйти за пределы привычных мерок, свойственных христианским ортодоксам, и взглянуть на него с позиций Розы Мира.


Итак, изначально целью "Семерки" была популяризация христианства. Как следствие, в своих проповедях или трактатах ее представители редко касаются специальных и узких теологических проблем, и в основном рассматривают вопросы прикладной этики. Отчасти это объясняется тем, что участники "Семерки" в основном не имели специального богословского образования, и сами это подчеркивали, но в еще большей степени их желанием показать христианство с его практической стороны, понятной всем, а не теологической, к которой эпоха уже давно утратила всякий интерес.


Еще в большей степени такой акцент на этическую проблематику заметен в их художественных произведениях, где представлены разнообразные христианские модели поведения и христианская оценка различных ситуаций, но само христианство часто даже не упоминается, чтобы не отпугивать публику очевидной ангажированностью и проповеднической направленностью.


Такая позиция получила название "криптохристианство", или "скрытое христианство", и уже современники и критики высказывали сомнения в том, что она на самом деле способствует распространению христианского мировоззрения.


Действительно, сложно добиться признания истинности того, о чем в своих произведениях даже не упоминаешь. Один мой коллега, стихийный враг всякой традиционной религиозности, искренне считал Толкина язычником, и полностью разочаровался в нем только после прочтения его писем. Джоанн Роулинг подвергалась настоящему шельмованию в отечественной православной публицистике за "ведьмовство", и христианская направленность "Гарри Поттера" сделалась очевидной лишь после выхода последней книги о юном волшебнике, где аллюзии на христианские представления о жертве, смерти и воскресении стали уж слишком явными.


Можно сделать вывод, что творения "Семерки" популяризировали благодаря своей художественной форме только христианскую этику и ценности без их привязки к конкретным мировоззренческим и теологическим представлениям.


Однако здесь возникает некий видимый парадокс. Этика, проповедуемая в рамках той или иной религии, обычно следует из ее мировоззрения и обосновывается им. Проповедник, призывающий паству делать то-то и то-то, подкрепляет свои слова ссылками на Священное писание, догматы, слова пророков, откровения и указания отцов церкви. Иначе как бы ему удалось убедить паству, что предлагаемая им модель поведения правильна? В нашем случае, если "Семерка" молчит о мировоззренческих и теологических основах христианства и говорит только о его этике, как ей удается доказать и показать, что те моральные нормы, что она проповедует, достойны и необходимы?


Представляется, что "Семерка" нащупала путь, на самом деле давно человечеству известный, но несколько к началу XX века подзабытый. Этику можно обосновывать и иным, не-мировоззренческим путем. Ведь основных способов доказательства истинности чего-либо человечеству известно два: это или теоретическое обоснование, или практическая демонстрация, опыт. И "Семерка" как раз обосновывает христианскую этику "практическим", "опытным" способом, как бы странно это ни прозвучало.


Как можно опытным путем обосновать этику? Здесь надо оговориться, что возможность такого обоснования зависит от того, как мы понимаем этику и какую именно этику мы рассматриваем: этику долга или эвдемонистическую этику, этику счастья. Этика долга есть некая "теоретическая" этика, даже если ее указания вполне конкретны. Она основывается на вере в некоторые постулаты, в требования, которые из этих постулатов следуют, и в опытном обосновании не нуждается. По сути она сводится к набору предписаний, обязательных к исполнению независимо оттого, что в результате их исполнения произойдет. Более того, этика долга как раз гордится своей "независимостью" от любых последствий соблюдения ее нормативов: делаю то, что должно делать, и мне все равно, что будет, даже если результатом моих действий станет конец света и всеобщая гибель.


А вот эвдемонистическая этика как раз является "опытной" этикой. Она строится на том, что реализация ее предписаний имеет весьма конкретный практический результат: возрастание блага и достижение счастья. Она не требует обязательного принятия себя на веру, ее указания подкрепляются успехами ее последователей на жизненном пути, более того, предписания такой этики могут быть и должны быть скорректированы, если не способствуют достижению душевного мира и благополучия, радости и полноты бытия. Они и являются главным аргументом, обосновывающим истинность эвдемонистической этики.


Хотя внешне человеческая жизнь мало похожа на экспериментальную площадку, где быстро и наглядно можно поставить эксперимент и получить желаемый результат, однако на деле она таковой является, и каждый из нас ставит на ней свои собственные уникальные морально-нравственные опыты. Единственное отличие здесь в том, что их итоги можно получить лишь спустя десятилетия, и расплачиваться за ошибочные представления здесь приходится своей собственной судьбой.


Продемонстрировать успех или неуспех конкретной человеческой жизни, связь в ней поступков и следствий не так-то просто, да и не всегда корректно с точки зрения той же морали. К счастью, у эвдемонистической этики есть инструмент, чтобы справиться с этой трудностью: в ее распоряжении имеется литературное творчество, которое разом может охватить и отдельную судьбу, и ее этапы, и которое, словно прожектор, с легкостью может высветить, куда ведут как дурные, так и добрые пути.


Конечно, литературное произведение не является настоящим жизненным опытом, оно условно, оно вбирает в себя элемент и авторской фантазии, стало быть, оно может довольно сильно от реальности отличаться. Тем не менее, настоящее произведение искусства обладает правдивостью и художественной убедительностью — мы верим ему, что так бывает, потому что это перекликается с нашим личным опытом, упорядочивает его, высвечивает в нем то, что мы и сами знали, а литературное произведение лишь помогло нам это окончательно уяснить. Если же перед нами дешевая поделка, мы отчетливо ощущаем негодность авторского замысла и отторгаем его.


Подлинно художественное произведение, поставленное на службу этике, показывает нам, как следование моральным нормам приводит героев к благополучию, счастью, душевной гармонии, как любовь, милосердие, дружба, верность одерживают победы, и, напротив, злоба, гордыня, жадность и жестокость неизменно терпят поражение. На самом деле для этики это путь старых добрых детских сказок, прекрасно всем известный. Сказки сказками, но несмотря на их фантастический антураж, мы чувствуем, что они правы: зло не может быть счастливо по определению, потому что злые, жадные и жестокие счастливыми не бывают, в то время, как та же Золушка на самом деле счастлива еще до встречи с принцем или феей-крестной: начищая посуду в старом платье на кухне, она поет и бережно растит огонек радости в своей груди. Все остальное: кареты, принцы, платья и хрустальные туфельки к этому просто добавляются и прикладываются, а без него они не имеют никакого смысла.


"Семерка" и воспользовалась этим путем, лишь сделав нравственность своих волшебных историй более христианской. Но принцип она использует тот же самый: наглядно демонстрировать результаты добрых и злых поступков.


Первопроходец "Семерки", Джордж Макдональд, как раз и писал волшебные сказки с ясной и очевидной моралью: пока его главные герои не осознают, что "хорошо", а что "плохо", они мучают и себя, и других, когда же они поднимаются до уровня жертвенного самоотречения, как принц и принцесса в "Невесомой принцессе", они разрушают злые чары и обретают счастье.


Эта сказочная традиция наиболее ярко была продолжена К. С. Льюисом в его "Хрониках Нарнии". Предательство, склочность, гордыня и пороки в этой волшебной стране быстро и неизменно наказывают сами себя, и весь смысл путешествий главных героев в этот фантастический мир заключается в обучении основам нравственного поведения. Поначалу вынужденные почти насильственно себя переделывать, они вскоре открывают для себя суть нравственности, следование моральным законам постепенно преображает их самих и их судьбу.


Чуть более сложна позиция Дж. Р. Р.Толкина. У него есть и волшебные сказки, следующие изложенному выше принципу, но все наиболее известные его произведения представляют собой мифоэпопеи. Такой жанр не подразумевает прямого морализаторства, но в суровом мире легенд и сказаний наглядно действует все тот же закон. Проклятие обрушивается на нарушителей нравственных основ, цепь преступлений затягивается вокруг того, кто потакает своей гордыне и алчности, и разрушить эту бесконечное чередование злодеяний и наказаний способно только милосердие.


Г. К. Честертон также формально сказок не писал, но все его истории об отце Брауне — не банальные детективы, а притчи "с моралью", и отец Браун не сколько распутывает хитроумные сюжеты, сколько исследует и обнажает дурные страсти человеческих душ, из-за которых сначала приходят к преступлению, а затем и к краху.


Примеры можно множить и дальше, но главное очевидно — эвдемонистическая этика определяет собой все самые известные творения "Семерки". Ее литературный успех и был обусловлен во многом тем, что в эпоху приближающегося торжества моральной вседозволенности они вновь сумели показать миру в своих произведениях "красоту" морали и "пользу" нравственности.


Казалось бы, можно только порадоваться этому обстоятельству, но для христианского ортодоксального богословия это оказалось крайне опасным путем. Как, оказывается можно быть счастливым, не решив для себя вопроса о филиокве? Не ходя к мессе? Не уяснив всех правил церковной жизни? Не вызубрив наизусть символ веры и не повторяя его каждый день? Не стукаясь положенное число раз лбом об пол во время молитвы? Просто соблюдая заповеди и следуя воле Бога, непосредственно говорящего с человеком? Этика в произведениях "Семерки" решительно становится самодостаточной, она не нуждается видимым образом в богословии, чтобы вести человека к Богу и к счастью. Отсюда и столь раздраженная реакция на творчество "Семерки" со стороны ортодоксальных критиков и упертых фундаменталистов, бдительно стоящих "на страже основ": они прекрасно почувствовали, что при таком подходе становятся ненужными и даже смешными все те богословские и обрядовые тонкости, из-за которых в прошлом случались великие расколы, разливались моря ненависти и разверзались пучины кровопролитий.


Но означает ли на самом деле опора на "опытную" этику отмену догматики, обрядов и богословия? Нет, разумеется, хотя такой подход и заставляет существенно сместить акценты в соотношении богословского и этического. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на извечную и ближайшую соперницу религии — науку, которая столетиями успешно опирается и на опыт, и на теорию. В науке опыт не отменяет теоретизирования, но заметно ограничивает его притязания. Если полет мысли ученого невозможно подтвердить опытом — исследуемый им вопрос остается открытым, сколь бы привлекательным ни казалось предложенное решение. Обсуждать такой "непроверяемый" вопрос и можно, и нужно, но окончательного вердикта по нему выносить нельзя. Только когда в дело вступит опыт, он и будет окончательным судьей: или он опровергнет все сколь угодно убедительные мысленные конструкции, или он их подтвердит, но до тех пор они обречены оставаться лишь гипотезами, и ничем больше.


Очевидно, что религиозное знание должно следовать таким же путем. Этика для него — аналог опыт, она может быть реализована на "практике" и может быть проверена через результаты следования ее предписаниям. Но если стоящие над ней богословские конструкции не находят в этических требованиях никакого отражения, необходимо воздерживаться от окончательной оценки их истинности. Если же они, в свою очередь, ведут к негодным или бессмысленным этическим нормам, к преступлениям и жизненному краху, они должны быть пересмотрены.


Таков, быть может, довольно неожиданный итог деятельности "Семерки". Она продемонстрировала, что христианская этика права, потому что она приносит в жизнь людей мир и счастье. А вот всегда ли право надстроенное над ней догматическое богословие, если оно не превращается в этику и не может ею быть проверено — это вопрос открытый, и его нельзя решить теми средствами, что использовала "Семерка". Здесь можно только следовать совету Даниила Андреева — верить так как, подсказывает совесть, и следовать связанными с верой нравственным предписаниям. А большего, возможно, и не требуется.





Главная | Мои работы ]

© Денис Наблюдатель 2019, All Rights Reserved.