Фрэнсис Бэкон

Фрэнсис Бэкон

Биография

В одной из немногочисленных биографий Бэкона отмечается, что история его жизни не вызывает никаких возвышенных чувств или благоговения. «Мы проникаемся только холодным почтением к его умственным силам», воздавая справедливость за «оказанные человечеству услуги». Здесь есть, на первый взгляд, некий парадокс, — к замечательным людям, бескорыстно служившим человечеству и много сделавшим для него (а к ним традиционно относят и Бэкона), мы обычно испытываем не только благодарность, но и искреннюю любовь, и не только восхищаемся сделанным ими, но и их личными достоинствами.


Но существует ли парадокс на самом деле? Быть может, наши чувства здесь более правы, чем наш разум, и Бэкон вовсе не заслуживает того уважения, которым окружила его история человеческой мысли, как не заслуживает уважения и та наука, отцом которой он по праву считается.


По рождению Фрэнсис Бэкон принадлежал к самым верхам английского аристократического общества. Его отец, Николас Бэкон, начал придворную карьеру еще во времена Генриха VIII и успешно продолжал ее при всех последующих монархах, ловко приспосабливаясь к быстро меняющейся политической конъюнктуре. Королева Елизавета сделала его лордом-хранителем Большой печати.


Таким образом, с самого появления на свет в 1561 году юного Бэкона окружала насыщенная атмосфера политических интриг и придворного лицемерия, ставшая для него настоящей школой жизни. Начало его самостоятельной карьеры, связанное с дипломатической службой при английском посольстве во Франции, также в полной мере требовало от него умения «носить маску» и говорить не то, что думаешь, а то, что «полагается».


Это лицемерие впиталось в его плоть и кровь, стало неотъемлемой чертой и позднее было свойственно Бэкону всегда и во всем: он сурово осуждал взятки и тут же с удовольствием их брал, порицал посвящения литературных трудов сильным мира сего и сам делал такие посвящения, ханжески выступал против разных придворных хитростей и тут же расписывал, как ими ловчее пользоваться. Недаром ему был близок Макиавелли и он с одобрением о нем отзывался: «Макиавелли мы многим обязаны». Внимание, это редкий случай, когда Бэкон откровенен! Читая Бэкона, невольно не доверяешь ни одному слову: вот только что он осуждал суетность богатства, и тут же долго и подробно расписывает, какими путями его ловчее приобретать. Его советы государю в «Опытах нравственных и политических» выдержаны в духе аналогичных советов Макиавелли: для устойчивости власти надо стравливать между собой различные партии, использовать честолюбцев и умело манипулировать ими, продвигать на должности посредственных, а не даровитых, и т. д.


Это лицемерие в полной мере проявилось и в его политической карьере. В эпоху начинающегося противостояния парламента и королевы он поначалу увлекся было ролью вождя парламентской оппозиции, но быстро переметнулся на сторону королевы, поняв, что без ее покровительства успеха в политике не добьешься. Одно время он пользовался покровительством графа Эссекса, который помог ему поправить материальное положение и даже подарил целое поместье. Но когда последний впал в немилость, Бэкон без колебаний включился в организацию судебного процесса над графом, закончившегося казнью Эссекса, а затем, чтобы угодить королеве, всячески чернил имя покойного. Правда ему, как и Макиавелли, предательство и лицемере поначалу мало помогали — проницательная Елизавета его не любила, хотя и пользовалась его услугами, так что карьера его не складывалась.


Все изменилось с приходом Якова I. Слабый и болтливый король все время вынужден был на кого-нибудь опираться, при дворе расцвел фаворитизм, и к тому же Яков не слишком хорошо разбирался в людях. Ловкий Бэкон заручился дружбой герцога Бэкингема, любимца короля и некоронованного правителя Англии, и его дела быстро пошли в гору. В 1618 году он получил должность лорда-канцлера — одну из верховных в английском королевстве. Казалось, что его маккиавелистская тактика полностью себя оправдала.


Но все рухнуло в 1621, когда собравшийся парламент вскрыл финансовые злоупотребления «лорда-философа». Последовали грандиозный скандал, суд, публичное покаяние, отставка и приговор к тюремному заключению. Тюрьмы Бэкон, правда, избежал благодаря заступничеству короля, но с его политической карьерой было покончено. Он отправился в свое поместье, где вплоть до своей смерти занимался исключительно наукой и философией, привнеся в них все то, чем занимался в политике.


В 1626 году Бэкон умер, простудившись после опытов с заморозкой в снегу куриного мяса. В этом часто видят некое мученичество от науки, не замечая мрачноватого комизма ситуации: мученицей тут выступила, скорее, курица. Бэкон же, выяснив влияние холода на сохранность продуктов, не учел его пагубного влияния на человеческий организм, так его погоня за «знанием и могуществом» обернулась непредвиденными и разрушительными последствиями. В каком-то смысле в этом эпизоде пророчески отразилась вся будущая судьба науки, созданной Бэконом.


Метаисторическое значение

В отличие от Макиавелли и Ницше, имена которых у всех на слуху, Бэкон не особенно известен широкой публике. Вместе с тем он имеет отношение к процессам гораздо более разрушительным, чем те, что были инициированы вышеназванными темными вестниками. Обычно влияние посланников Гашшарвы распространяется на отдельные группы людей, поколения, движения, эпохи. Бэкон же приложил силы к искажению путей всей европейской цивилизации, а вслед за ней и всего человечества на многие столетия вперед, хотя, конечно, в этом направлении действовал далеко не только он один.


Даниил Андреев роняет о Бэконе буквально одну фразу; перечисляя темных вестников, он говорит, что Бэкон одним из первых утвердил «полный и окончательный отрыв науки от какой бы то ни было этики и какой бы то ни было духовности». Данная характеристика предельно сжата и лаконична, но смысл ее раскрывается в других местах «Розы Мира», посвященных научному подходу к изучению реальности, прежде всего, в главе «Борьба с духовностью».


Бэкон действительно создатель науки современного типа, установившей совершенно новый способ отношения к природе. Никогда ранее природа не рассматривалась как «объект». Для греков природа была одухотворенным живым космосом, в котором повсюду было разлито божественное начало. В средние века природу не слишком ценили, но все же признавали ее заслуживающим уважения творением Бога. Возрождение восхищалось и наслаждалось природой, одновременно учась у нее.


И вот теперь у Бэкона природа сделалась объектом завоевания. Сразу отметим, что такой подход глубоко закономерен для человека, рассматривающего власть и могущество как единственную положительную ценность. В этом его глубинное родство с Макиавелли, только Бэкон, потерпев неудачу в завоевании власти над людьми, перенес свои амбиции на природу, которая показалась ему более легкой добычей. Он постоянно пишет о ней, словно о враге, объекте манипулирования и подчинения: «захватим ее укрепления», «подчинимся ей, чтобы победить ее», и т. д.


Чтобы так безжалостно и утилитарно воспринимать природу, нужно было лишить ее всякой одухотворенности, оторвать ее от Бога, создать представление о ней как о бездушной материи, собрании мертвых движущихся форм, лишенных воли и сознания. Отсюда — знаменитый материализм Бэкона, его заявления о том, что природа — «причина самой себя», что никакой «цели» у природы нет, а поиск такой цели бесполезен и только извращает науки. Всякая провиденциальность в природе, таким образом, отвергалась им с порога.


При этом, как опытный и циничный политик, Бэкон никогда прямо не выступал против религии: в благочестивом и набожном XVII веке такое выступление могло плохо кончиться. Но он последовательно изгонял всякую религиозность из сферы отношений человека с природой, заявляя, что «смешение науки и религии опасно», что дело религии — рассуждать о вещах внеземных, а дело науки — исследовать и подчинять природу, и не богословию науке указывать, как это лучше делать. Елейное, показное и формальное благочестие в сочетании с цинизмом и прагматизмом в делах земных — вот позиция Бэкона, выработанная в политике и перенесенная в философию и познавательную деятельность.


К тому же сохранились свидетельства, что религиозность Бэкона была полностью мнимой, и в кругу узких друзей он довольно ядовито высказывался о религиозных представлениях. Неслучайно воспитанник Бэкона, Томас Гоббс, гораздо более прямолинейный, чем его учитель, позднее уже прямо заявлял о своем атеизме.


Впрочем, обмануть своих наиболее проницательных критиков Бэкону не удалось. Жозеф де Местр, католический мистик начала XIX века, прямо обвинял Бэкона в законченном лицемерии по отношению к религии, губительном влиянии его философии на религиозную мысль — согласно де Местру, отрыв науки от религии оборачивается у Бэкона доминированием естествознания и умалением этики, богословия, гуманитарного знания.


С этим можно согласиться: по Бэкону, к примеру, прогресс возможен только в науках, а религия должна лишь хранить те откровения, что были когда-то даны человечеству. Бэкон даже осмеливается критиковать религию за задержку развития наук, мол, неподвижность и застылость, которые так хороши для религии, плохи для науки. Тем самым догматизм, который чуть позднее станет причиной начала безрелигиозной эры, провозглашается достоинством религиозного сознания, а вот свою бездуховную науку Бэкон торопится избавить от столь опасного «достоинства».


Как следствие, не только природа, но и сама создаваемая Бэконом наука лишилась какой бы то ни было духовности. Та подмена духовного интеллектуальным, о которой так подробно и детально пишет Даниил Андреев, стала возможной во многом благодаря ему, ведь подчинение природы у Бэкона осуществляется исключительно силами разума. Более того, разум работает тем надежнее, чем больше он очищен от «страстей», в том числе и от всякой эмоциональности, чуткости и сострадательности по отношению к природе.


Этот рассудочный и рациональный метод познания складывается из однообразных мыслительных операций, овладение которыми теперь доступно каждому. Бэкон даже гордился, что его метод рассчитан на использование многими, а не только гениями: это должно было обеспечить планомерность научной деятельности и быстроту достижения результатов. Массовое участие в развитии науки множества людей вело к вытеснению «случайных изобретений» сознательной и скоординированной работой целых организаций.


И здесь уместно вспомнить то, что Даниил Андреев пишет о выборе в XVII веке человечеством ущербного пути научно-технического развития:


Во-первых, резко и полностью разрывается связь между наукой, то есть познанием окружающего мира, и какой-либо духовностью… Во-вторых, методика познания сужается до скрупулезной эмпирики и чисто рассудочных обобщений эмпирически добытого материала… В-третьих, научная деятельность как таковая полностью эмансипируется от каких бы то ни было связей с практической этикой… И в четвертых, наука в принципе делается открытой для всякого, обладающего упорством и прилежанием. Окончательный разрыв между духовным и интеллектуальным рядами становится незыблемой реальностью.


Все, сказанное Вестником, буквально и без всяких оговорок может быть отнесено к философии Бэкона.


Обратной стороной такого метода является безблагодатная рассудочность, лишающая жизнь смысла и красок, обесцвечивающая скукой всю человеческую деятельность. Это было вполне очевидно уже и в XVII веке, а потому Бэкон, чувствую опасность, не жалел красноречия, расписывая те блага, которые его наука в будущем непременно должна была принести человечеству. И думается, что сам дар слова был дан темному вестнику не случайно — он позволял набрасывать радужный покров на то унылое и мертвящее однообразие, которое нес с собой провозглашаемый им научный прогресс.


Наиболее ярким и соблазнительным сочинением Бэкона стала неоконченная «Новая Атлантида», роман-утопия, где он расписывает удивительный остров, достигший небывалого процветания как раз за счет развития науки. Обитатели этого острова благодаря Дому Соломона (нечто вроде Академии наук) достигли могущества и комфорта, исследуя и порабощая силы природы по методу Бэкона: строят башни, где копят тепло, выводят новые породы животных и растений, плавают под поверхностью океана и т. д.


При этом Бэкон, как и все темные вестники, всегда говорил много правды, что делало его, разумеется, еще более убедительным. Действительно, подчиняя природу, как и подчиняя людей, можно добиться власти, могущества и комфорта. Действительно, процесс познания природы бесконечен, хотя, разумеется, не следует замыкать его только наукой, как это делает Бэкон. Действительно, не следует сразу ждать пользы от знания, пройдет время, прежде чем оно окажется востребованным, к тому же знание обладает и собственной ценностью. И когда Бэкон вдруг говорит о том, что превыше пользы он ставит удовольствие созерцать вещи такими, какие они есть, можно только восхититься его высказыванием (если, конечно, он в этот момент искренен).


Однако вся эта правда нивелируется и сводится на нет разрушительными целями бэконовской философии — тотальным подчинением и эксплуатацией природы.


Пропаганда Бэкона имела успех. По всей Европе начали открываться Академии, вдохновлявшиеся как раз теми идеалами, которые он провозгласил. Результат их деятельности, в свою очередь, не заставил себя долго ждать — наука действительно вступила на путь головокружительных достижений и потрясающих открытий, сначала в механике и астрономии, затем в физике, химии, медицине, биологии… А вслед за наукой потянулась и техника, воплощающая в изобретениях и устройствах открытые наукой законы. В XIX веке грянул промышленный переворот, навсегда, казалось бы, закрепивший статус науки как главной формы освоения природы: машинное производство, основанное на научных знаниях, сделало жизнь человека комфортной, удобной, приятной — все, как и обещал Бэкон. А грядущее сулило еще более удивительные возможности. Только наиболее духовно одаренные и чуткие люди, вроде Гёте, в ужасе взирали на поступь техники, большинство же с увлечением предвкушало все новые и новые блага, даруемые ее развитием.


Только в XX веке морок начал постепенно спадать. Убийственное и необратимое воздействие техники на природу, тотальное разрушение среды обитания человека заставили вспомнить простую истину: нельзя брать, ничего не отдавая взамен, нельзя хищнически перестраивать и перекраивать под себя то, что имеет иной смысл и иное назначение.


Начало обнаруживаться и негативное воздействие техники на человеческую психику, как раз то, о котором пишет Даниил Андреев: постоянная возня с техникой и машинами мало-помалу меняют самого человека, он сам все больше и больше рационализируется и технизируется, превращаясь в подобие бездушного робота. Наконец, растущее неконтролируемое могущество техники уже в XXI веке ставит на повестку дня либо тотальную диктатуру, либо самоубийство человечества.


И что самое ужасное, свернуть с пути научно-технического прогресса человечество уже не может, нельзя вернуться назад, в XVII век. А движение вперед по этому пути сулит только катастрофу, поскольку одухотворение науки и техники окажется непосильной задачей даже для Розы Мира. И хотя она сгладит многие противоречия, связанные с научно-техническими прогрессом, «техническая интеллигенция», привыкшая к бэконовскому способу мышления и отношения к природе и не желающая с ним расставаться, будет терпеливо ждать своего часа, чтобы превратиться в будущем в одну из опор царства Антихриста.


Март 2017


Главная | Вестники и родомыслы ]

© Денис Наблюдатель 2017, All Rights Reserved.