Виктор Пелевин: буддист в ситуации постмодерна

Денис Наблюдатель

Виктор Пелевин: буддист в ситуации постмодерна

Великая литература ушла в прошлое. В XIX веке она властвовала над умами, призывала и воодушевляла, переустраивала жизнь к лучшему, взмывала в горние дали и жила вестничеством. Но теперь, в самоуспокоенном «постиндустриальном» мире, который уже ни к чему не стремится, кроме собственного благополучия, где человеку в качестве ценностей оставлены только комфорт и развлечения, литература может лишь играть в изощренно бессмысленные переклички-ассоциации, да заполнять досуг своих покупателей легким чтивом. Иногда это называется потребительским обществом и ситуацией постмодерна.


И если у той, давно ушедшей литературы есть подлинный наследник, то это Виктор Пелевин. Он наследник, потому что у него есть мировоззрение, хотя это совершенно нелепо с точки зрения циничного и скептичного постмодерна. Он наследник, потому что его мировоззрение вполне классично, — вечный буддизм отливается во все новые и новые формы в его текстах. И в силу этого его мировоззрение глубоко религиозно, что тоже немыслимо в эпоху всеобщего неверия и мировоззренческой эклектики.


Пелевина нельзя назвать вестником в строгом смысле слова, он не открывает никаких новых истин и не прокладывает никаких новых путей. Его задача намного скромнее — он всего лишь проповедник, цель которого, как у всякого буддийского проповедника, — донести до человека конкретной культуры и конкретной исторической эпохи старые и неизменные истины буддизма. Но, безусловно, он один из великих буддийских проповедников.


Из сверхзадачи проповеди и проистекают все особенности его творчества. Пропагандистская художественная литература — это литература специфичная. Ей не нужны точно и глубоко обрисованные характеры, художественные описания, ей нет дела до изящества языка и стиля. Ее единственное назначение — донести до читателя идеи, донести в прямой и яркой форме, и весь арсенал, имеющийся у писателя, подчинен этой задаче. Вспомним роман Чернышевского «Что делать?», который является ярчайшим образцом данной литературы — скучный сюжет, непрописанные и неправдоподобные характеры, намеренные композиционные промахи — ничто не мешало этому роману быть бестселлером у демократической молодежи, потому что для романа идей все это совершенно не важно. Важен лишь его идейный заряд, выраженный в образной и бьющей по мыслям читателя форме.


Пелевин в этом отношении — правнук Чернышевского, и, может быть, не случайно один из его рассказов («Девятый сон Веры Павловны») прямо отсылает к знаменитому революционному демократу. Как и Чернышевский, Пелевин беспомощен в описании характеров, которые у него все на одно лицо, абсолютно предсказуем в развитии сюжета (который завершается либо просветлением героя после приобщения к буддийскому учению, либо его отказом от просветления), однообразен в базовых художественных приемах. Однако все это не имеет ровным счетом никакого значения, потому что каждый раз он с неизменным успехом добивается своей цели — донести до читателя все ту же повторяющуюся буддийскую идею.


Буддизм за долгие тысячелетия своего существования выработал целую стратегию пропагандистской работы по распространению своего учения, в сущности, эта стратегия, полностью воспринятая Пелевиным, и определяет художественные особенности его книг. Прежде всего, буддизму необходимо раскрыть глаза потенциальному адепту на непоправимую испорченность этого мира, на неискоренимое присутствие в нем того, что сам буддизм называет «дуккхой», страданием, или, если переводить этот термин более точно, глубокой и неискоренимой неудовлетворенностью. Затем нужно продемонстрировать иллюзорность и фальшивость этого мира. И, наконец, указать путь, по которому из этого мира можно выбраться туда, где нет каких-то «форм», круговорота причинно-следственных связей, а есть только Нирвана, вечное и неизменное блаженство.


Буддизм также рекомендует учитывать установки и опыт потенциального адепта — истины буддизма нужно внедрять так, чтобы адепт не догадался, что ему пропагандируют. Нужно использовать образы и ментальные формы, к которым он привык, излагать ему вроде бы привычное для него учение, лишь постепенно подменяя его смысл и наполняя буддийским содержанием. Данная стратегия провозглашена «Лотосовой сутрой» и многократно использована буддизмом по всему миру.


Потому в строгом соответствии со стратегией буддийской пропаганды Пелевин, прежде всего, разоблачитель иллюзий и художник «дуккхи». Он последовательно разоблачает каждую следующую иллюзию, каждое новое увлечение, возникающую у современного человека. Пелевин еще застал закат советской эпохи, и одно из его первых произведений, «Омон Ра», рушит всевозможные советские мнимости, где фальшивым оказывается все — от лунохода до атомного оружия. Затем последовала «Желтая стрела», символическое представление неустроенной жизни 90-х в виде бессмысленного поезда из ниоткуда в никуда. И, наконец, «Generation P», рисующая рассвет потребительского общества в России, бессмысленный и беспощадный, с его погоней за симулякрами и рекламными картинками, прикрывающими пустоту.


Пелевин будет и дальше также быстро и остро реагировать на стремительно меняющиеся реальности, реагировать как талантливый сатирик, который последовательно и неутомимо высмеивает и разоблачает очередной всплеск бессмысленной социокультурной пустоты. При этом он действует как сатирик постмодернистский, понятный и близкий своей эпохе, который через изощренную языковую игру немедленно деконструирует все, к чему прикасается. Ему нет равных в столь дорогой постмодернизму игре ассоциаций и неожиданных фантазий, смешении несовместимого и опрокидывании привычного, изобретении все новых и новых неожиданных и слегка безумных коллизий. Эта грань его таланта необычайно близка современникам и востребована ими, привыкшими к низвержению любых авторитетов и стереотипов, к ироничному высмеиванию всего и вся, к изощренной, но бессмысленной фантастичности.


Однако постмодернизм Пелевина — кажущийся. Он рядится в его одежды только, чтобы вкрасться в доверие к читателю. Он вскрывают пустоту, столь привычную постмодернизму, только для того, чтобы сделать ее невыносимой. Да, «играющий постмодернизм», разумеется, знает о пустоте, которая скрывается за любой его игрой, но верит, что от нее можно заслониться бесконечной изобретательностью и легкомыслием. Но Пелевин не оставляет ему такой возможности, он упорно раз за разом демонстрирует «скучность» любой игры и бессмысленность бытия, абсурдность раскрашенных картинок и нелепость погони за ними.


Отсюда столь тосклива и уныла атмосфера книг Пелевина. Это и есть буддийская дуккха в самом ее что ни на есть чистом виде: где вроде бы и не страдают какими-то чудовищными страданиями, но все приелось, всем пресытились, все игры прискучили, все серое и однообразное, все фальшивое и бессмысленное, как небо в ноябре, как старый, давно приевшийся фокус, как игра в подкидного дурака, как жизнь насекомых.


Так Пелевин подготавливает переход ко второй части своей проповеди. Теперь читатель готов восприятию истин буддизма, и главный герой, пелевинских книг (как бы его ни звали), идущий по лабиринту мнимого игрового мира, открывает для себя в той или иной форме «вечное учение», чтобы с его помощью шагнуть за пределы рушащихся декораций в истинную реальность.


Здесь задача Пелевина становится сложнее: необходимо в образной форме изложить идеи о вечной пустоте, об отсутствии «Я», об угашении желаний, но и с этим он, как правило, справляется блестяще. Перевод на язык образов сложнейших буддийских утверждений дается ему на удивление легко, при этом вновь дает о себе знать его неистощимая изобретательность, способность использовать что угодно, чтобы донести до читателя один и тот же набор старых, как мир, буддийских постулатов.


Отсюда бесконечное разнообразие — и однообразность Пелевина. Каждый раз он придумывает новые игры, новые оболочки, новые формы, новые образы, но каждый раз сущность его историй одна и та же — это рассказ о человеке, который жил-жил, да вдруг и открыл для себя буддизм, а потом взял и просветлился. Он неутомимо деконструирует все новые реальности, и проповедь его облачается во все новые одежды, но сама она неизменна, как буддийская ступа в Бенаресе, как колонна императора Ашоки, как улыбка на устах каменного Будды, которому уже много тысяч лет.


Потому можно смело утверждать, что Пелевин будет плодотворно писать еще много лет — меняющиеся человеческие иллюзии бесконечны, и каждая новая эпоха несет с собой что-нибудь новенькое, а потому материала у него всегда будет предостаточно. Даже можно представить себе будущее, где Пелевин будет деконструировать грядущий имперский режим, если рискнет, конечно. Он уже сейчас позволяет себе «медвепутов» на тандеме и российских вампиров, ратующих за многополярность. Но если будущее окажется другим, он точно также будет деконструировать либеральную республику, американскую демократию, реставрированный Советский Союз — да какую бы декорацию не установила история, он вновь и вновь будет просверливать в ней дырки, чтобы все увидели, что за ней — ничего нет.


Но точно так же можно смело утверждать, что он уже никогда ничего нового не напишет, потому что круг его идей, исчерпывающе выраженный еще в «Чапаеве», за двадцать лет не изменился и не может измениться. Чему меняться в буддизме?


Эта неизменность буддизма определяет собой и отсутствие прогресса Пелевина как писателя. Он не мятежный Толстой и не ищущий Достоевский — он уже все нашел и все понял, и может теперь только проповедовать найденное и понятое. Ему даже шлифовать свое искусство слова особо ни к чему — там, куда он зовет, в безликой пустоте, оно такая же ветошь, как и все остальное.


«Завершенность» мировоззрения Пелевина делает его абсолютно глухим к любым иным духовным традициям и идеям. Все они подлежат либо обыгрыванию в буддийском духе, либо деконструкции как вредные и бессмысленные, как очередные лживые картинки, мешающие увидеть истинную реальность. Отсюда его последовательная враждебность ко всякой монотеистической религиозности, ведь ее видение «предельных реальностей» радикально отличается от буддийского. Глуповатость духовный исканий Бориса в «Тхагах» или пародия на общение с Богом в «Операции Burning Bush» просто поражают – складывается ощущение, что не только герои плохо понимает сущность иных, не-буддийских религий, но и сам автор не утруждает себя вникнуть в их опыт, всегда рисуя на них неглубокую и поверхностную карикатуру. Впрочем, Пелевину и нет нужды в них вникать: он уже все про них заранее знает благодаря своим буддийским убеждениям.


Общая враждебность к конкурентам буддизма объясняет и сложное отношение Пелевина к «Розе Мира» Даниила Андреева. Он, безусловно, хорошо с ней знаком, родонистские мотивы практически все время появляются в его творчестве, а в «Операции» сам сюжет прямо построен на чтении главному герою фрагментов из этой книги. Более того, рискну предположить что сюжетная основа романов «Ампир В» и «Бэтман Аполло» возникла не без влияния откровений Даниила Андреева. Процесс питания вампиров человеческими эмоциями слишком напоминает деятельность демонических сущностей, как они описаны в «Розе Мира». Сам Бэтман в виде громадного спрута, сидящего в центре невидимой паутины и тайно управляющий ходом человеческой истории через развитие потребительского общества явно представляет собой портрет Стэбинга.


Однако, используя отдельные мотивы и образы «Розы Мира», Пелевин в целом относится к ней негативно. Отсюда и его хулиганская выходка в «Generation P» по отношению к Соборной Душе России, и тот снисходительно-насмешливый тон, которым он характеризует Даниила Андреева в «Операции»: мол, мало ли чего в тюрьме на больную голову не привидится. «Роза Мира» для него — только очередная фантазия, подлежащая разрушению, просто, в отличие от многих других фантазий, она является не коллективно-массовой, а авторской, и, следовательно, серьезной мишенью быть не может. Заимствовать кое-что, и с помощью этих заимствований ее же и уничтожить — вот стратегия Пелевина по отношению к «Розе Мира». Справедливости ради отметим, что так он поступает не только с ней, а абсолютно со всеми мировоззренческими системами и идеями, в которых видит противников просветления, понимаемого по-буддийски : разрушить изнутри, частично заимствовать для художественных целей и вывести на тот же буддизм — раз за разом Пелевин использует стандартные постмодернистские стратегии для расчистки дороги своей системе взглядов.


Однако, как всегда бывает с людьми, упорно верящими в свои и идеи и нежелающими ни на йоту ими поступаться, Пелевену мало-помалу приходится вступать в конфликт уже не с чужими взглядами, а с самой реальностью и утверждать о ней вещи, которые более чем сомнительны. Так, к примеру, в «Бэтмане» Пелевин насмехается над прогрессом и гуманизмом и доказывает, что они не несут никакого улучшения жизни человеческой жизни, а страдания заключенного, которого лупят железным прутом, равны страданию человека, вынужденного сменить место жительства из-за финансовых проблем.


Более чем сомнительное утверждение, но может ли Пелевин утверждать что-то иное? Признай он хотя бы возможность уменьшения страдания в ходе человеческой истории, и под угрозой окажется вся его вера, которую он десятилетиями нам внушает. Мир есть и будет страданием — на том Пелевин стоит и сойти не может, даже если окажется в счастливом земном раю, он все равно будет этот рай охаивать, а по возможности — и портить, чтобы никто не усомнился в том, что счастье возможно лишь в виде буддийского ухода в Нирвану.


Слова о порче здесь отнюдь не преувеличение — достаточно посмотреть, что Пелевин пишет, к примеру, о любви. Она для него — очередная иллюзия, биологический инстинкт, с помощью которого природа обманывает человека, и если герой поддается на этот обман, он жестоко наказывается всем последующим ходом событий. Природа не случайно занимается обманом, она сама фальшива и омерзительна, и Пелевин не жалеет красок, марая ее самые лучшие, самые прекрасные проявления. Вот он описывает ледяные узоры на стекле — казалось бы, чем не повод восхититься прекрасной игрой Нивенны? Но тут же выясняется, что речь идет об окошке в сортире («Зенитные кодексы Аль-Эфесби»). Вот герой смотрит на небо, но единственная ассоциация, которая возникает у него — это грязный засаленный ковер («Созерцатель тени»).


С культурным наследием ничуть не лучше — вся русская классика, по Пелевину, написана исключительно о невыносимости русской жизни. Странное утверждение, заведомо лживое утверждение, но пропагандист буддизма только так и может представлять нам ее, иначе ему не удастся решить свои пропагандистские задачи. Поверь мы хоть немного в чудо, в любовь, в красоту, добро, в благородство, в дружбу, в счастье в этом мире, почувствуй мы себя хоть на миг спасенными — и все усилия Пелевина пойдут прахом.


Для Пелевина в этом мире счастливы могут быть только обезьяны бонобо, совокупляющиеся и чешущиеся, для человека ничего хорошего в этом мире быть не может. Поневоле вспоминаются слова Даниила Андреева о том, что для христианства и буддизма всегда существовала реальная опасность выродиться в секты «ненавидящие жизнь и сами ненавидимые ею». Представляется, что в данном случае это и произошло.


Это сгущение темных красок реальности, нежелание видеть ничего хорошего в мире и жизни никогда не проходит безнаказанно. Нагнетание болезненно негативного должно было бы уравновешиваться картинами просветленного, но вот этого как раз и не происходит. Грязь у Пелевина раз за разом становится все грязнее и реалистичнее, все гуще и отвратительнее, а вот с блаженством дело обстоит из рук вон плохо. Появляясь всегда в самом конце его произведений, оно остается какой-то сухой схемой, невнятным символом, не обладающим ни убедительностью, ни притягательностью.


И здесь закономерно возникает вопрос — знает ли сам Пелевин то просветление, которое так упорно рекламирует? Не является ли его существование всего лишь предметом личного убеждения писателя, а не его реального опыта? Ведь если бы оно было ему известно не понаслышке, оно отлилось бы в его произведениях во что то более яркое, чем «условная река абсолютной любви» в «Чапаеве», или поездка на телеге в «Графе Т».


И здесь мы подходим к теме более чем деликатной. Постоянное фигурирование наркотиков в книгах Пелевина как способа быстрого, хотя и временного достижения «буддийского блаженства» заставляют усомниться в подлинности буддизма Пелевина. Мы, разумеется, не станем обсуждать вопрос об их реальном присутствии или отсутствии в жизни писателя, но хотелось бы указать вот на что.


Традиционный буддизм вообще плохо относится к наркотикам. Они затуманивают разум, а не способствуют просветлению. Знаменитый восьмеричный путь подразумевает прежде всего этическое совершенствование и кропотливую работу по прояснению собственного сознания, длящуюся десятилетиями, а то и столетиями (если верить в доктрину перевоплощения душ). Никаких быстрых прорывов в Нирвану этот путь не обещает.


Правда, в буддизме есть и тантрический путь, Ваджраяна (для особо нетерпеливых), который предполагает достижение просветления «за одно воплощение». Ваджраяна как раз и применяет всякие шокирующие обывателя практики, в том числе употребление наркотиков.


Однако и здесь есть одно «но». Ваджраяной категорически запрещено заниматься самостоятельно, ее применение ведет в особый ад, если ее практикуют без наставника, уже очевидно достигшего просветления. Западные подражания буддизму в 60-х гг. потому и выродились во всевозможные непотребства, поскольку отождествили «секс, наркотики и рок-н-ролл» с буддийским путем. Куда привел этот путь, нетрудно догадаться.


Впрочем, Пелевин гораздо чаще проводит своих героев через другой вариант просветления — просветление через осознание, отсылающий, скорее, к практике дзэн. И да, действительно дзэн-буддизм, подобно ваджраяне, допускает моментальное просветление для адепта, сумевшего увидеть мироздание под правильным углом зрения. Однако и здесь повторяется та же история, что и с ваджраяной — никакого самодеятельности дзэн не допускает, самостоятельное движение по этому пути категорически осуждается. Только под бдительным присмотром уже просветленного наставника, только в результате длительных, почти бесконечных медитаций ученик способен проделать этот путь и пережить сатори.


Похоже, что Пелевин повторяет на свой лад ошибки западного буддизма середины XX века: он рекламирует самостоятельный «прорыв» в буддийскую вечность с помощью сомнительных средств, которые сам буддизм не употребляет или разрешает употреблять только под строгим контролем высших сущностей. Но поскольку для Пелевина все равно никаких высших сущностей нет, а есть только пустота, то и ограничивать себя, разумеется, совершенно излишне: зачем пустоте контролировать пустоту?


Оттого книги Пелевина по-своему опасны. Он и сам не стал «просветленным», поскольку никакого света в его книгах не наблюдается, а только безысходная тоска, и других толкает на сомнительные эксперименты, которые могут очень плохо кончиться.


Этот провал в качестве «буддийского святого» дополняется и провалом как буддийского пропагандиста. С его читательской аудиторией наблюдается определенный парадокс — поклонники Пелевина любят его как раз за изощренную постмодернистскую игру, а не за его однообразные проповеди. Ему-то кажется, что он использует постмодернистские приемы в своих целях, распространяя учение на все новые и новые социальные группы и поколения, а его воспринимают как очередного постмодернистского развлекателя. Пелевин заворачивает свои проповеди в постмодернистскую обертку, надеясь, что их проглотят, но читатель аккуратно сгрызает только обертку, а проповеди вежливо отодвигает в сторону.


Так что Пелевин-пропагадист не справился с задачей, которую ставил перед собой. Но думается, что данный провал закономерен и не имеет отношения к качествам Пелевина-писателя или Пелевина-пропагандиста. Мироотрицающая жизнененавистнеческая проповедь не может достичь успеха в христианской метакультуре, нацеленной на преображение мира, а не на его отвержение. Оттого Пелевин нравится там, где он сам на мгновения забывает о своей «высокой миссии», где он просто играет в постмодернистские игры, еще не успев превратить их в инструмент распространения своих идей.


Однако особое значение как писатель Пелевин все же имеет, хотя быть может, совсем не то, на которое он рассчитывал. Он знакомит с буддийской мыслью Россию, традиционно от нее далекую, он беспощадно критикует реальность потребительского общества, он всеми силами напоминает о реальности более высокого порядка, чем земная жизнь. И в этом его непреходящая заслуга перед российской метакультурой, в становлении которой у него своя неповторимая роль.


Январь 2017



Главная | Вестники и родомыслы ]

© Денис Наблюдатель 2017, All Rights Reserved.